Поэтому вряд ли решение Политбюро от 20 сентября можно считать знаковым для советской внешней политики. Оно лишь подтверждало советские обязательства по советско-чехословацкому и советско-французскому договорам от мая 1935 года, которые формально оставались в силе. К тому же риск войны с советским участием был невелик, поскольку Сталин (как он только что показал своим анализом международного положения в «Правде» от 19 сентября) не верил, что Франция, а вслед за ней и Англия решатся на вооруженное столкновение с Германией из-за претензий последней на Судетскую область Чехословакии, населенную преимущественно этническими немцами.
В самом начале сентября 1938 года народный комиссар иностранных дел СССР М.М. Литвинов дал недвусмысленный ответ на запрос французского поверенного в делах в СССР Ж. Пайяра (сделанный по поручению министерства иностранных дел Франции), на какую помощь со стороны СССР может рассчитывать Чехословакия. Ответ был таков: Франция обязана помогать Чехословакии независимо от советской позиции, «в то время как наша помощь обусловлена французской…». И чтобы проверить искренность партнера по советско-французскому договору, Литвинов предложил созвать совещание представителей советской, французской и чехословацкой армий{161}. 8 сентября заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин, принимая английского посланника в Москве виконта Чилстона, вновь заявил, что Советский Союз не обязан вмешаться, пока Франция не выступит активно в поддержку Чехословакии. Из беседы посланник вынес впечатление, что Потемкин не верил в наличие у Франции политической воли на «быстрый и решительный шаг»{162}.
Ничего не дала и упоминаемая в документе «Подлинное толкование Мюнхена» встреча в Женеве М.М. Литвинова с французским министром иностранных дел Ж. Бонне. Сообщив об отказе англичан принять советское предложение о созыве совещания Англии, Франции и СССР и их совместном заявлении (в попытке добиться большего, чем франко-советский договор){163}, Бонне «разводил руками, что, мол, ничего сделать нельзя. Никаких предложений он не делал, и я также был сдержан», телеграфировал в Москву Литвинов{164}.
Принимая решение 20 сентября о готовности оказать Чехословакии «немедленную и действенную помощь», при условии выполнения Францией своих обязательств, Политбюро, как уже указывалось, мало чем рисковало. Сомнений в том, что западные страны скорее уступят требованию Германии передать ей чешскую Судетскую область, чем согласятся на сотрудничество со Сталиным, не оставалось. Недоверие Запада к Советскому Союзу и его военным возможностям усилилось в связи со сталинским Большим террором, пик которого пришелся на 1937–1938 годы и который повлек за собой уничтожение почти половины всего командного состава Красной Армии, в особенности высшего. Нарком обороны К.Е. Ворошилов докладывал на Военном Совете, что из армии «вычистили» более четырех десятков тысяч человек{165}. «Сталин и его подручные буквально утонули в репрессивных делах», пишет отечественный автор, комментируя факт принятия только за один 1938 год шести постановлений ЦК ВКП(б) по репрессивным делам{166}. Всего за два года (1937–1938) было арестовано 1 372 392 человека, из них 681 692 расстреляны{167}. Это была одна из веских причин, по которой советские заверения о готовности оказать вооруженную помощь Чехословакии воспринимались на Западе более чем скептически.
Заслуживают внимания и такие документированные факты.
21 сентября, выступая на пленарном заседании Ассамблеи Лиги наций, М.М. Литвинов (имея в виду телеграмму Э. Бенешу из Москвы с пунктами постановления Политбюро) заявил, что советское правительство «дало совершенно ясный и положительный ответ» на запрос Чехословакии{168}. Однако через два дня, 23 сентября, Литвинов в срочной («вне очереди») телеграмме из Женевы предупреждал, что «нужны более убедительные доказательства», чтобы остановить далеко зашедшего Гитлера. Полагая неизбежным советское вовлечение в европейскую войну, для предотвращения которой он считал необходимым «сделать все», Литвинов предлагал объявить хотя бы частичную мобилизацию и провести в прессе «такую кампанию, что заставила бы Гитлера и Бека (министра иностранных дел Польши, которая присоединилась к Германии и Венгрии в территориальных требованиях к Чехословакии. — В. Н.) поверить в возможность большой войны с нашим участием… Необходимо действовать быстро»{169}.
В тот же день от М.М. Литвинова была получена еще одна телеграмма, начинавшаяся словами: «Немедленно вручить и послать в Кремль». В ней говорилось о беседе Литвинова в присутствии полпреда СССР в Лондоне И.М. Майского с английскими делегатами в Лиге наций, действовавшими по поручению своего правительства. Англичан, говоривших о том, что «можно ожидать срыва переговоров» Чемберлена с Гитлером, интересовала советская позиция в случае, если Англия и Франция будут поставлены перед необходимостью «принять солидные меры». Не получив от собеседников никакой информации о ходе переговоров Чемберлена с Гитлером,.Литвинов ограничился заявлением, что «мы, во всяком случае, раньше Франции выступать не будем, в особенности после того, что произошло за последние дни»{170}.
Когда поступило сообщение о мероприятиях французского военного командования, советская сторона также объявила о принятии некоторых предупредительных военных мер{171}. В воспоминаниях Н.С. Хрущева, в то время руководителя Украины, можно прочесть о том, что в западных военных округах велись подготовительные военные меры на случай войны{172}. По данным Д.А. Волкогонова, в боевую готовность было приведено более семидесяти дивизий{173}. Существует и ряд других подобных свидетельств.
Однако стоит отметить, что в начале октября германское посольство в Москве дважды сообщало в Берлин о том, что «в критические дни» в Советском Союзе, в отличие от некоторых других стран, не было замечено каких-либо мобилизационных приготовлений по линии советских обязательств о помощи Чехословакии{174}.
30-го сентября Э. Бенеш вновь обратился к СССР, прося «как можно скорее» сообщить об отношении к выбору, перед которым стояла его страна: бороться или капитулировать{175}. И хотя вскоре из Праги поступила вторая телеграмма о том, что Бенеш больше не настаивает на советском ответе, так как его правительство приняло решение согласиться с мюнхенским приговором{176}, в Москве забеспокоились. Полпреда в Праге С.С. Александровского инструктировали телеграммой выяснить, «не мог ли Бенеш при обсуждении вопроса о мюнхенском предложении в правительстве сослаться на то, что он не получил от Советского правительства ответа на свой вопрос, изложенный в Вашей первой телеграмме».{177} Был получен успокоительный ответ: «никаких сомнений в том, что Бенеш не ссылался на неполучение ответа от СССР».{178}