— Да, у пруда. А возвратил он их мне у продовольственкого магазина.

Шелестов кивнул несколько раз головой и закурил новую папиросу.

— Фотоаппарат Шараборин держал при себе или передавал вам? — спросил он после небольшой паузы.

— О! Шараборин хитрый человек.

— То есть?

— Он знает, что надо держать при себе.

— Значит, надо понимать, что фотоаппарат в ваших руках не был?

— Ни разу.

— Ясно.

— А зачем Шараборин взял деньги у убитого Кочнева?

Белолюбский усмехнулся, и лицо его приобрело сейчас то выражение, которое впервые там, на руднике, в кабинете Винокурова, даже понравилось Шелестову.

— Хитрость придумал. Рассчитывал на то, что следствие придаст убийству Кочнева уголовный характер и пойдет по неправильному пути. Убит, мол, с целью ограбления.

— Интересно, интересно… Коварный человек ваш Шараборин, — задумчиво произнес Шелестов. — Ну, а теперь расскажите мне по порядку, как вы дошли до жизни такой? Все, все расскажите. Кто вы, в конце концов по профессии, чем занимались, откуда родом. Учтите, что рано или поздно это придется рассказывать. А время у нас есть.

— Вывертывать себя наизнанку? — спросил Белолюбский.

— Если вам это сравнение нравится, — пожалуйста.

— Тогда разрешите мне еще раз закурить. Я покурю, подумаю. Конечно, жизнь это такая штука, что запомнить ее всю невозможно. Из-за давности времени многое выпало из памяти, но кое-что и осталось.

— А вы постарайтесь вспомнить, — посоветовал Шелестов.

— Постараюсь, — согласился Белолюбский и прикинул: «Мягко стелет, да как бы спать было не жестко. А какой выход? Опять путать? Путать все, с начала до конца? А вдруг ему обо мне известно больше, чем я думаю? Как тогда? Можно ли тогда рассчитывать на какое-то снисхождение и надеяться на то, что он снимет наручники? Едва ли. Ну, и наконец, это же просто беседа. Протокол-то он не пишет. А если мне не удастся вырваться, я заговорю по-другому».

Он жадно выкурил папиросу и начал рассказывать о себе. Но рассказывал неохотно, лениво. Он не говорил, а как бы жевал жвачку, липкую, тягучую. Складывалось впечатление, будто слова застревали у него в горле и он не находил в себе сил вытолкнуть их оттуда.

Когда Белолюбский делал длительные паузы или уходил явно в сторону, Шелестов поправлял его, умело ставил наводящие вопросы, обращал внимание на разрывы и пробелы в биографии, на неувязки во времени и датах, сравнивал противоречивые, взаимно исключающие друг друга утверждения и спрашивал, какое из них надо считать правильным.

Белолюбский насторожился. Он убеждался в том, что один рассказанный эпизод тянет за собой другой, а тот — третий, и так постепенно клубок разматывается против его желания. К каждому эпизоду невольно прилипают фамилии, детали, подробности, и все надо увязывать, обосновывать или же обрывать и молчать.

Припертый к стене поставленным вопросом, он изворачивался, ерзал от возбуждения на месте, нервничал, терял нить рассказа и путался.

«Да… он сумел меня разговорить, заставил выложить все. В тени остаются связи с иностранной разведкой, но об этом пока ни слова. И так все выболтал. А что поделаешь? Тут — или-или. Или вовсе ничего не говорить и молчать, или говорить. А начал говорить, — видишь, что получается, подумал Белолюбский, когда Шелестов перестал задавать вопросы. — Неужели он и теперь не снимет наручники? По-моему, снимет. Он, видно, не ожидал, что я так разоткровенничаюсь».

А Шелестов думал:

«Ну и тип. Негде пробы ставить. И, наверное, думает, что я весь рассказ его принял за чистую монету. Да… За ним надо наблюдать еще зорче и обязательно нести дежурство. Для кого же он переснимал план? Для кого? А в общем, об этом после. Сейчас не время». И вслух сказал:

— Что же, давайте подведем итог. Я вас понял так: вам пятьдесят четыре года. Родились в Чите. Фамилия отца и матери — Ведерниковы. Отец был извозчик, мать — портниха. Восемнадцати лет, в первую империалистическую войну вы пошли добровольцем на фронт, а потом также добровольно перешли в белую армию, с остатками которой бежали в Маньчжурию. Там вы обосновались на некоторое время, а в двадцать втором году впервые попали на территорию Якутии в составе отряда, возглавляемого белогвардейским генералом Пепеляевым. Так?

— Правильно, — согласился Белолюбский и подумал: «Память у него хорошая».

— В двадцать третьем году, после разгрома Пепеляева, вы опять бежали в Маньчжурию и обосновались в Харбине. И стали не Ведерниковым, а Красильниковым. Работали в харбинском отеле «Модерн» официантом. Затем перешли на работу в японскую фирму Кокусай унио, имевшую исключительное право на ввоз контрабандных товаров в Китай. С этого момента вы стали контрабандистом, неоднократно переходили границу в сторону Советского Союза и возвращались обратно…

— Совершенно верно.

— В тридцать девятом году вы в последний раз пробрались в Якутию под фамилией Оросутцева, решили порвать с прошлым и стать честным человеком.

— Да.

— В этих же целях вы сменили фамилию Оросутцева на Белолюбского.

— Да.

— А где вы достали документы на имя Белолюбского?

— Чего проще. В тайге за золотой песок можно достать любые документы. Купил у одного парня на Джугджуре.

Шелестов помолчал. Хитрая, едва заметная улыбка дрожала на его губах.

— Плохи ваши дела, Белолюбский, — сказал он.

— Как? Я не понял.

— Прекрасно вы все понимаете. Стаж вашей вражеской деятельности очень велик, а вот сводить концы с концами вы не научились. Да это и не так просто. Точнее, это очень сложно. Чтобы ложь выдать за правду, нужно большое искусство.

Вся уверенность, весь гонор и развязность слетели с Белолюбского, как чешуя с рыбы под ножом опытного повара.

Он пожал плечами и сказал:

— Ваше дело, думайте, как хотите.

Шелестов рассмеялся.

— Почему мое? Ваше дело думать. Ведь не мне, а вам отвечать придется.

— Я все сказал, — угрюмо бросил Белолюбский и в душе выругал себя за то, что вообще начал говорить.

— Вы сказали то, о чем нельзя не говорить, — строго сказал Шелестов. — А о главном умолчали.

— Не понимаю, — покрутил головой Белолюбский.

— Я вам помогу понять. Напомню кое-что. Зачем вы обрили Шараборина?

— Я?!

— Да, вы.

— Не брил. Он пришел бритым.

— И сбритые волосы принес в вашу квартиру?

— Не знаю.

— Это дело другое. А для чего вы получали взрывчатку?

— Рыбу глушить.

— Много наглушили?

— Не вышло ничего. Потонула взрывчатка, и не сработала капсюля.

— Допустим. А почему фотоаппарат, который вам якобы не передоверил Шараборин, висел не на его, а на вашем плече?

— Не знаю. Я сказал то, что было.

— Вы сказали, что Очурова ранил Шараборин, а ведь ранили вы. Ведь Очуров жив и здоров!

Белолюбский молчал.

«Проклятие, — думал он. — Неужели рыжая собака Шараборин попал в их руки ранее меня? Откуда он все знает?»

— Разговор предстоит еще большой, — сказал Шелестов. — Молчанием вы не отделаетесь. — Шелестов приподнялся. — Грицько! Надюша! Подъем!

Петренко и Эверстова вскочили и, еще не придя в себя, смотрели на майора заспанными глазами.

Шелестов вышел из палатки.

— Вот и конец вьюге, — сказал он громко. — И тишина какая стоит…

Разъяснило. Небо очистилось, и на нем показались звезды. Хвойное море, недавно колыхавшееся из стороны в сторону, стояло притихшее, присмиревшее. Окружающее приняло свои естественные очертания. Лишь у подножья елки ветерок слегка завивал снежную пыль, она клубилась и тянулась к палатке. Олени разбрелись и рыли копытами снег в поисках ягеля. Колокольчик на шее быка-вожака тихонько вызванивал где-то в стороне. Из палатки вышел лейтенант Петренко.

— Собирать оленей? — спросил он.

Шелестов, раскурив папиросу, посмотрел на часы.

— Да нет, рановато. Без семи двенадцать, — сказал он. — Я считаю, что прежде, чем отправиться в путь, надо основательно подкрепиться. А вы?