Барышня Тан сообщила, что комиссар Цзян придумал девочке имя.

— Он большой интеллектуал, учился в университете Чаоян в Бэйпине, писатель и художник, английский язык знает в совершенстве. Цзаохуа — Цветок Финика — разве не красивое имя? Оставьте ваши подозрения, тётушка, командир Лу сама доброта. Если бы мы хотели забрать ребёнка, давно бы уже забрали, это же плёвое дело.

Она достала из-за пазухи молочную бутылочку с соском из желтоватой резины, смешала в чашке мёд с белым порошком — я узнал запах, потому что так пахло от иностранки, приезжавшей за наставлениями к Линди, и понял, что это порошок из молока заморской женщины, — залила горячей водой, размешала и залила в бутылочку:

— Вы, тётушка, не позволяйте ей с братиком драться за грудь, так они вас всю высосут. Разрешите, я её вот этим покормлю. — С этими словами она взяла Ша Цзаохуа на руки. Та вцепилась в матушкин сосок, и он вытянулся, как тетива на рогатке Пичуги Ханя. В конце концов она его отпустила, сосок медленно сжался, как облитая горячей мочой пиявка, но обретал изначальную форму довольно долго. Сердце у меня просто кровью обливалось, и ненависти к Ша Цзаохуа я исполнился тоже из-за этого. Но к тому времени маленькая бесовка уже лежала на руках у барышни Тан и, как безумная, сосала фальшивое молоко из фальшивой груди. Сосала с наслаждением, но я ей нисколько не завидовал. Теперь матушкина грудь снова только моя. Давно я не спал так крепко и спокойно, упиваясь во сне молоком до опьянения и блаженства. Весь сон был наполнен его ароматом!

С тех пор я преисполнился благодарности к барышне Тан. Под грубой серой армейской формой у неё выступали крепкие грудки, она казалась красивой и милой. Они, правда, чуть отвисали, но форму имели первоклассную. Закончив кормить Ша Цзаохуа, она отложила бутылочку, развернула шубу, в которую была закутана девочка, и вокруг разнеслась вонь, как от лисы. Я обратил внимание на то, какая кожа у Ша Цзаохуа — молочно-белая. Надо же, лицо чёрное как уголь, а тело такое белое. Барышня Тан одела её в шёлковый костюмчик, надела шапочку лунного зайца,[74] и получился прелестный ребёнок. Откинула шубу в сторону и принялась высоко подбрасывать хохочущую и довольно агукающую Ша Цзаохуа.

Чувствовалось, что матушка напряглась и выжидала момент, чтобы подскочить и забрать ребёнка. Но барышня Тан сама подошла и передала ей Ша Цзаохуа со словами:

— Командующий Ша, увидев её, очень порадуется, тётушка.

— Командующий Ша? — удивлённо уставилась на неё матушка.

— А вы разве не знали, тётушка? Ваш зять теперь командует Бохайским гарнизоном, у него больше трёхсот солдат и личный американский джип.

— Размечтались, Болтун Лу с Четырёхглазым Цзяном! — яростно прошипел Ша Юэлян, изорвав письмо на кусочки.

— Мы, командующий Ша, в вашей драгоценной дочке просто души не чаем! — с достоинством проговорил посланец отряда подрывников.

— Ну да, заложника взять большого ума не надо, — сплюнул Ша Юэлян. — Возвращайся и скажи Лу и Цзяну, пусть попробуют захватить Бохай штурмом!

— Не нужно забывать о ваших славных делах в прошлом, командующий Ша!

— Хочу — сопротивляюсь японцам, хочу — сдамся! Кому какое дело? — заявил Ша Юэлян. — И хватит уже этой трепотни, а то я за себя не отвечаю!

Барышня Тан вынула красный пластмассовый гребень и стала причёсывать пятую и шестую сестёр. Когда она причёсывала шестую, пятая заворожённо следила за ней. Её взгляд, словно гребешок, прочёсывал барышню Тан с головы до ног и с ног до головы. Когда та стала ей расчёсывать волосы, пятая сестра, словно от холода, вся покрылась гусиной кожей. Когда барышня Тан ушла, Паньди заявила матушке:

— Мама, я в армию хочу.

Спустя пару дней она уже щеголяла в серой военной форме. В её обязанности в основном входило вместе с Тан менять Ша Цзаохуа пелёнки и кормить её молоком из бутылочки.

В жизни у нас наступила хорошая пора, как в популярной песенке того времени: «Девушка, милая, не грусти пока, не встретила парня — найдёшь старика. Коли за товарищами выступишь вослед, ждёт тебя капуста с мясом на обед, на пару пампушек белый-белый цвет…»

Капуста с мясом случалась очень редко, да и пампушки тоже, а вот турнепс и варёная солёная рыба частенько бывали у нас на столе, как и кукурузные лепёшки.

— Лук в жару не засохнет, солдат с голоду не сдохнет, — вздыхала матушка. — Вот и нам от военных польза выходит. Кабы знать, что так обернётся, не было бы нужды и детей продавать. Сянди, Цюди, бедные мои деточки…

Молока у матушки в это время хватало, и качества оно было отменного. Шангуань Цзиньтун выбрался наконец из своего «кармана», прошёл двадцать шагов, пятьдесят, сто и ползать уже не ползал. Мой неповоротливый язык тоже развязался, и ругаться я научился быстро. И когда немой Сунь как-то ущипнул меня за петушок, я сердито выдал: «Мать твою ети!»

Шестая сестра пошла учиться грамоте и выучила такую песенку: «Мне уж восемнадцать, в армию пошла, служба в нашей армии — славные дела, косы ножницами — прочь, эрдамао[75] ваша дочь. Часовой стоит на страже, перекрыты все пути, и предателям народа ни проехать, ни пройти».

Занятия проводили в церкви. Оттуда убрали навоз, оставленный отрядом «Чёрный осёл», починили и расставили скамьи. Ангелочки с крыльями куда-то исчезли — улетели, наверное. Жужубового Иисуса тоже было не видать: то ли вознёсся на небо, то ли пошёл на дрова. На стену повесили доску с большими белыми иероглифами. Ангелоподобная барышня Тан тыкала в эти иероглифы указкой, и доска отвечала глухим звуком.

— Кан — жи, кан — жи.[76]

Женщины кормили грудью детей, сшивали подошвы для обуви. Под поскрипывание суровых ниток губы повторяли вслед за товарищем Сяо Тан:

— Кан — жи, кан — жи.

Еле держась на ногах, я топтался среди этого сборища, задевая груди различных форм и размеров. На возвышение вскочила пятая сестра:

— Народ — это вода, сыновья и братья солдаты — рыба, верно? — обратилась она к сидящим внизу.

— Верно.

— Чего больше всего боится рыба?

— Крючков? Бакланов? Водяных змей? — раздались возгласы.

— Больше всего рыба боится сеток! Да, больше всего рыба боится сетей! — воскликнула пятая сестра. — Что у вас на затылке?

— Узел волос! — прозвучало в ответ.

— А на нём что?

— Сетка!

Тут женщины поняли, в чём дело, и, то бледнея, то краснея, загудели, стали перешёптываться.

— Сострижём волосы, освободимся от сеток, защитим командира Лу и комиссара Цзяна, защитим отряд подрывников, что под их началом! Кто первый? — Паньди подняла высоко над головой большие ножницы, они заклацали в её тонких пальчиках — уже не ножницы, а голодный крокодил.

— Только подумайте, вы, хлебнувшие горя матери и бабушки, тётушки и старшие сёстры! — заговорила барышня Тан. — Нас, женщин, угнетали три тысячи лет. Но теперь мы наконец можем встать в полный рост. Ху Циньлянь, а ну скажи, этот твой пьяница-муж Не Баньпин[77] ещё осмеливается бить тебя?

Поднялась молодая женщина с посеревшим от страха лицом, с ребёнком на руках, быстро глянула на возвышение, на полных воодушевления бойцов Тан и Шангуань и тут же опустила голову:

— Нет, не бьёт.

— Женщины, слышали? — захлопала в ладоши Тан. — Даже он не осмеливается бить жену. Наш Комитет спасения женщин — это семья, которая защищает женщин от несправедливости. Женщины, откуда взялась эта жизнь в равенстве и счастье? С неба свалилась? Из-под земли поднялась? Нет, нет и нет. Она пришла к нам с отрядом подрывников. В Далане, в глубинке Гаоми, мы создали несокрушимый опорный пункт в тылу врага. Мы опираемся только на собственные силы, готовы упорно трудиться в тяжёлых условиях, налаживать жизнь народа, особенно женщин. Долой феодальные пережитки! Мы должны прорваться через все сети. И не только ради отряда подрывников, а больше для нас самих, женщин, нужно срезать эти волосы с сетками и всем стать эрдамао!