— Ничего ты не понимаешь, — огорчился Шютц, но подумал при этом, что написать «Приеду в субботу» будут еще лучше, ведь до нее всего пара дней.

— В субботу, — заметил Штробл, повязывая галстук, — у нас субботник. Подумай, как нам обыграть это сегодня.

«Я-то в субботу поеду домой, — подумал Шютц. — И тебе это втолкую, и с Зиммлером объяснюсь. На сей раз вы на субботнике обойдетесь без меня. Позвоню-ка я Фанни, и дело с концом».

Кисловы жили в одном из корпусов района новостроек. Он примыкал к пригородным кварталам с их одноэтажными домиками с яблоневыми садами и цветниками. А те, чьи окна выходили на север и северо-запад, могли за домами Старого города разглядеть покрытую патиной крышу собора Святого Николая. Из окон квартиры Кисловых (третий подъезд, пятый этаж дома по улице имени большого советского ученого) открывался вид на юго-восток: башенные краны, панели, стройматериалы, вырытые под фундаменты будущих домов котлованы.

— Это очень красиво, — сказала Варя. — Это картина, на которой художник каждый день дописывает новую деталь.

Они со Штроблом подошли к окну. Легкой занавески на окне нет, а светло-зеленые цветастые шторы раздвинуты. Когда среди дня солнце начинало припекать, Володя просто брал газету и занавешивал окно.

— И очень даже хорошо получается, — объяснила Варя.

— Что ты видишь, когда смотришь в окно у себя дома? — спросил Штробл, представив себе Москву с ее шестирядными проспектами и непрекращающимся потоком «Волг» и «Москвичей», золотистые листья, облетающие с берез, рыжевато-коричневые леса вдоль шоссе от аэропорта Шереметьево по дороге к центру.

В Ново-Воронеже, объяснила Варя, у них из окна видна картина почти точь-в-точь такая же: краны и растущие дома. Может быть, когда в декабре они смонтируют блок реактора и вернутся на родину, они увидят из окна не стройплощадку, а, новый, с иголочки, район.

— Где цветы? — напомнил Шютц Зиммлеру, когда они остановились перед дверью квартиры Кисловых: тому не терпелось узнать, побывал ли Шютц у Берга и все ли решено и подписано? Так Шютц теперь правомочный наследник Герберта Гаупта? Что, еще общее собрание? Ну, да, да, все в свой черед, понятно.

— Я замещал Герберта Гаупта, верно ведь? Все делал в срок и как полагается: и членские взносы собирал, и собрания проводил, само собой! — говорил Зиммлер. — Но чтобы быть таким, как Герберт Гаупт, надо побольше всякого такого… — он передернул плечами: — Ты меня понимаешь, верно ведь? — и заверил Шютца, что на него, Зиммлера, он может рассчитывать всегда.

— Цветы… — прошептал Шютц.

Зиммлер начал суетливо, но осторожно похлопывать себя по нагрудным карманам, пока не обнаружил завернутый в шелковистую бумагу букетик.

— Такой крохотный? — огорчился Шютц, бросив сквозь приоткрытую дверь взгляд на Штробла, который наверняка ожидал, что они принесут букет хризантем величиной с колесо машины.

— Больших у них не было, и вообще, знал бы ты, во что эти цветы обошлись, да, — говорил Зиммлер, разворачивая букетик остро пахнущих фрезий.

В это время Варя вместе со Штроблом, Эрлихом и Юрием подошла к темной полированной стенке с большими, круглыми, отливающими перламутром ручками. Кисловы приобрели ее с неделю назад.

— Заказали мы ее давно. Возьмем, наверное, домой, — сказала Варя. — И фотографию обязательно возьмем.

Фотография стояла в центральной секции перед вазой с тончайшими, как у мыльного пузыря, стенками. На снимке — группа по-праздничному серьезных мужчин и женщин с детьми.

— Наши друзья в пещере Германа у Рюбеланда, — Эрлих толкнул Шютца локтем в бок. — Володя и Юрий перед старыми сталактитами и сталагмитами. Нет, Варя, скажи, ты действительно хочешь поставить это фото в своей новой квартире на Дону?

К ней подошел Вернфрид.

— Ее поставят на почетное место: между плюшевым креслом и бархатной портьерой. Точно, Варя?

Варя испытывающие поглядела на него.

— Да, — сказала она. — Ты совершенно прав. Она займет почетное место.

— А я что говорю? — Вернфрид смотрел на нее с высоты своего роста, делая вид, что сказанное его забавляет. — У моего отца тоже стоял такой снимок на комоде. «Вылазка скат-клуба[12] в рюбеландскую пещеру Германа». О пещере они ровным счетом ничего не помнят, зато пивную, где была пропита вся касса клуба, не забудут никогда.

На несколько мгновений наступила тишина, будто уронили какую-то вещь, которую непременно нужно найти; но когда заговорила Варя, все внутренне облегченно вздохнули — разговор вроде бы и не прерывался.

— А мы с Володей, я думаю, запомним другие вещи, — голос Вари звучал тепло. — По пути туда мы побывали в Берг-театре, театре в горах. И в саду Гете. И на Эттерсберге[13]. Тебе эти места знакомы, верно? Хорошо, что нам довелось увидеть это вместе с нашими детьми.

Отстранив Вернфрида, перед Варей предстал Зиммлер и протянул ей цветы. Щеки его раскраснелись.

— Мы чуть о них не забыли! Поставь их в ту маленькую вазу, что за снимком, идет? А когда кто-нибудь из нас навестит вас в Ново-Воронеже, он привезет вам свежие, которые мы сами нарвем.

От большого стола, стоявшего посреди комнаты, к ним, к превеликому облегчению Зиммлера, поспешил Володя, разливший водку по рюмкам. Володя произнес тост, а Варя перевела: «За то, чтобы каждый из присутствующих здесь побывал и в доме Кисловых на Дону». Второй тост — за детей. Дети его и Вари есть на снимке в стенке — маленький мальчик и девочка чуть постарше на переднем плане. Петя — вылитый папа: несколько веснушек и гордо задранный носик. А большеглазая Таня больше походит на мать.

Если говорить о темпераменте, объяснила Варя, то и Таня в отца — ни минуты не посидит на месте! Внешне Володя спокойный, выдержанный, но случись что… Вот и Олег такой же. Тот, что живет двумя этажами ниже. Нет, не в Ново-Воронеже, здесь, в этом доме! Ну, может быть, они его не знают, потому что он работает в другом цикле. Но, может, и знают — такой спокойный, неприметный. Сегодня после обеда — ну, да, да, сегодня! — вернулся он со стройки, а у Людмилы схватки, только и сил хватило, что простонать: «Скорее, Олег, скорее…» Олег помчался, будто вокруг все горело. Такси! Жену в такси! В роддом! Когда родилась Танечка, Володя так и не ушел из роддома домой, всю ночь прошагал по коридору, как его не гнали! Юрий поднял рюмку и предложил: «За Людмилу!» И все выпили за Людмилу и за то, чтобы ребеночек родился здоровым. Варя поставила на стол большое блюдо с пирожками, корочка которых аппетитно похрустывала. Все устроились вокруг большого круглого стола, уставленного тарелками с нарезанным хлебом, салом, холодными мясными закусками, редиской, солеными грибами и огурчиками. Володя пустил по кругу бутылку водки. Над столом поднялись клубы дыма папирос «Ювеля» и «Каро». «Сейчас, — подумал Штробл, — самое время подняться и сказать о том, как хорошо, что здесь собрались настоящие друзья. Германо-советская дружба приобрела для них глубокий смысл, гораздо больший, чем они могли предполагать». Ход его мыслей прервала Зинаида, нервно покручивая прядку волос, она нагнулась к нему, шепнула, что Саша-то еще не пришел.

— Где он?

Она озабоченно покачала головой:

— Не знаю.

Тут Юрий начал поддразнивать Зинаиду, и ей пришлось рассказать всем, как Юрий со Штроблом собирали грибы. Они вышли отличным солнечным утром, в самую рань. Вольфганг божился, что найдет уйму грибов. Они прочесали весь лес вокруг территории строительства. Лес замечательный, грибов в нем полным-полно. Не было и девяти утра, как Юрий набрал большую корзину. «Вот придет Вольфганг, подбавит своих, и мы сварим супу на полстройки». Прошло полчаса, час — появляется Вольфганг. Весь вспотевший, исцарапанный ветками. Ругается почем зря. А в сумке — три гриба.

«Куда ты дел свои грибы?» — спрашивает Юрий. А Вольфганг в ответ: «В этой стороне никаких грибов нет!» Грибы свои они все-таки сложили, хватило и на суп, и поджарили. Но Юрий по сей день подозревает, что Вольфганг подарил кому-то свои грибы, — может быть, красивой девушке.