И действительно, какова цена, например, утверждения, что крах Советского Союза был вызван «сверхцентрализацией» или «недостаточной демократией» его системы? Содержится ли в нем идея о том, что социализм в СССР рухнул из-за отсутствия в нем политических и экономических структур и способов работы, присущих, скажем, некоторым западным странам социал-демократической направленности, например, типа Швеции? Или же потому, что в Советском Союзе не было «либеральной демократии» и «смешанной экономики»?
Или, может быть, неблагополучный ход дел в СССР являлся следствием недостаточной степени зрелости и развития того до тех пор никому не знакомого и нового вида социалистической демократии и также не известной никому другому из исторически существующих типов общества экономической системы хозяйствования? Советская система, поскольку она была действительно реально существующим строем, в принципе, тоже была «смешанной». В отличие от экономик и обществ социал-демократического типа, это ее качество, однако, не означало практически нескончаемого воспроизводства и нового утверждения основных принципов капитализма, а являлось, по сути дела, необходимым переходом к подлинно бесклассовому, социально справедливому общественному устройству — коммунизму.
Однако данная теория не ставит себе подобные вопросы. Более того, она вовсе не проявляет интереса к конкретному ходу исторических событий, а, скорее, пытается подменить их некой полностью идеалистической конструкцией, согласно которой они «верны» или «неверны», «существуют» или «не существуют» — в зависимости только от того, «соответствуют» они или «не соответствуют» определенной заранее выношенной идее.
Кто знает, может быть, старик Гегель отнесся бы с гораздо большим сочувствием к подобным попыткам вновь возвысить над материальными факторами подобного рода «чистый дух» и «чистую идею».
Однако современные научные исследователи, вне зависимости от того, являются они марксистами или нет, обязаны ставить в качестве объекта своей работы единственно и исключительно конкретный ход реального развития событий, их внутреннюю логику и противоречия. Подобное понимание смысла и предназначения исследования истории полностью исключает любые попытки объяснения методов таких исследований с помощью привнесенных извне шаблонов из произвольно подобранных идей, критериев и стандартов.
Кроме того, сторонникам идеи о «развале» Советского Союза якобы вследствие отсутствия у него социал-демократической системы европейского типа, придется дать ответ хотя бы еще на один вопрос. Сам Горбачев, как известно, разделял именно такой способ мышления и всячески старался толкнуть Советский Союз в сторону «либеральной демократии» и «смешанной экономики». Почему тогда эти идеи и усилия, в конечном итоге, привели страну в состояние такой политической и экономической дезорганизации и разрухи, из которых она и по сей день не может выбраться?
Однако такие вопросы, очевидно, создают неразрешимые трудности практически для всех сторонников теории о крахе СССР из-за «недостаточной демократизации» и якобы имеющейся «сверхцентрализацзии».
Вместе с тем, теоретики данного рода все время как бы «забывают» о том, что процессы зарождения и развития демократии «либеральной» и демократии социалистического типа в корне отличатся друг от друга. Также различны они по своему содержанию и способам действия.
Первое, на что здесь необходимо обратить внимание, — могут ли вообще в плане историческом капитализм и еще меньше «либерализм» иметь какие-либо серьезные претензии как на само понятие, так и на явление «демократии». Напомним только, что до второй половины XX века под демократией подразумевалась исключительно власть нижестоящих или угнетенных слоев и классов общества. Соответствующим образом, все до тех пор утвердившиеся теоретики и мыслители в области политики — от Аристотеля до «отцов-основателей» США, — как правило, неизменно высказывались против демократии. Видимо, мало кто знает, что даже в XIX веке слово «демократ» в Америке еще считалось бранным и служило консерваторам ярлыком для политических соперников всех мастей. Слово «демократия» вызывало в народе противоречивые чувства, и вы не найдете его ни в одном важнейшем документе, написанном во времена зарождения американской государственности.
«Либерализм», в свою очередь, отстаивает «право на выбор» и «свободную конкуренцию». Выбор предусматривает присутствие разных политических партий на политической арене, а конкуренция — разных видов товаров на рынке.
Как в США, так и в других республиках либерального типа, сам разговор о демократии начался довольно поздно и происходил достаточно медленно и постепенно. К тому же сам смысл понятия и понимания «демократии» был совершенно иным. Оно воспринималось не как власть низших и угнетенных классов, а как возможность их участия в избирательном процессе. Причем права такого участия «делегировались» в определенных масштабах и постепенно исключительно со стороны господствующих классов.
В плане историческом в США, например, даже формальный доступ к выборам предоставлялся сначала некоторым категориям малоимущих или вовсе не имеющих никакой недвижимости граждан, потом — недавним рабам, а еще позже — женщинам и молодежи.
В силу как своих традиций, так и непосредственной истории, у социализма гораздо больше оснований претендовать на «демократию», чем у либерализма. Если либерализм признает и применяет ценности демократии лишь частично и постепенно, то социализм с самого своего зарождения воспринял ее основное классическое содержание как власть угнетенных, нижестоящих классов общества.
Стечением времени социализму приходилось развивать принципиально новые, невиданные до тех пор ни в каком другом обществе формы и механизмы участия рабочих и крестьян в непосредственном управлении общественной системой.
По оценке К. Б. Макферсона в его книге «Мир подлинной демократии» (изданной в 1972 году одновременно в Нью-Йорке и Оксфорде), важное место в этих процессах отводилось, например, увеличению удельного веса рабочих и крестьян в рядах правящей Коммунистической партии, повышению роли и совершенствованию деятельности Советов как органов непосредственной власти на всех уровнях, повышению активности и значения профессиональных союзов и других массовых организаций. Хотя процесс становления социалистической демократии в СССР так и не был закончен, там успел сложиться и уже функционировал ряд по-настоящему уникальных политических механизмов и институтов, с помощью которых широкие массы трудящихся могли действительно активно участвовать в управлении страной. Значительная часть этого опыта применялась, развивалась и обогащалась в соответствии с местными условиями и в остальных странах социалистического содружества.
Также существенно отличалась от всей знакомой до тех пор практики роль печати в общественной жизни Советского Союза. Она была не только поставщиком своевременной информации и новостей, но выступала также и надежным заступником соблюдения гражданских прав советских людей. Все, что выносилось в прессе в качестве пожелания или рекомендации, на деле приобретало обязательный характер для руководителей всех уровней, имеющих отношение к данному факту. В условиях западной демократии подобные функции должен выполнять всего лишь один-единственный человек, так называемый «омбудсмен». Пусть читатели сами решат, какая из этих двух моделей представляла больше возможностей гражданам высказывать свои мнения и при какой из них можно было ожидать более ощутимых реальных последствий в смысле осуществления положительных перемен.
Кроме того, в условиях советского социализма у профсоюзов была вполне реальная власть принимать решения по обеспечению прав трудящихся, активно участвовать в деле определения трудовых норм и распределения разных видов общественных социальных фондов. Конкретное присутствие и участие трудящихся в органах и деятельности власти осуществлялось также и в ходе их работы в системе Советов, в разных видах производственных комитетов.