Но, что особенно важно, в силу какой-то, еще полностью не изученной «расширяющейся логики» массовых настроений, они, как правило, направлялись не столько против непосредственных их «раздражителей» и нарушителей существующих общественных норм, а «оседали» каким-то более или менее тайным и продолжительным ощущением несогласия… с самой системой социализма, его принципов и механизмов.

Таким образом, в конечном итоге постепенно складывалось и крепло странное явление, при котором десятки миллионов трудящихся и рядовых граждан страны все больше были склонны если уж не сами рубить ту «ветвь дерева», на которой сидели, то, по крайней мере, пассивно созерцали, как это делает кто-то другой.

Некоторое время тому назад Альберт Шимански был, может быть, первым, сделавшим попытку начать серьезное изучение этого и других подобных явлений в своем исследовании «Классовые основы политических процессов в СССР», опубликованном зимой 1978/79 года в прогрессивном издании «Наука и общество».

Разумеется, подобный углубленный подход к данной теме никак не мог понравиться всем тем, кому было легче, да и выгоднее, вовсю трубить о том, будто бы социализм в СССР рухнул из-за «нехватки демократизма» в его системе. К сожалению, анализ такого рода не оказался в центре внимания тех, кому действительно были дороги и близки судьбы социализма и первого государства, в котором он победил.

Возможно, поэтому и сегодня, когда мы определенно отвергаем несостоятельные попытки «легких объяснений» столь серьезных событий, перед нами все так же продолжают стоять вопросы: «Почему все-таки вообще стал возможным такой ход событий, при котором настолько могучее общество и система вдруг неожиданно распались — без наличия какого бы то ни было признака широкого недовольства народа, внутреннего кризиса экономики или прямой интервенции и агрессии извне?» Тем более непонятно и труднообъяснимо, что все это могло произойти в стране, в которой десятки миллионов ее граждан принимали активное участие в самых разных, реально существующих и действующих политических организациях и целом ряде других структур, составляющих систему управления государством.

Еще более несостоятельным, чем идеи о «недостаточной демократии», является взгляд о якобы имеющейся «чрезмерной централизации» — как основной причине развала советской системы и государства. Советский Союз стал первой и единственной страной за всю историю человечества, где вся экономика работала на основе преимущественно общественной и государственной собственности на средства производства и централизованной государственной системы планирования экономики. Численность негосударственных или не полностью социализированных предприятий была крайне незначительной. То же самое касалось и ограниченного применения некоторых рыночных механизмов.

Только сильная централизованная власть с экономикой, основанной на системе единого централизованного планирования, могла добиться основных целей социалистического общества, начиная с обобществления экономически значимой собственности и кончая успешной защитой достижений революции от посягательств как внутренних, так и внешних врагов. Только в этих условиях можно было осуществить ускоренную индустриализацию и электрификацию страны, повышение уровня образования и обеспечение общедоступного бесплатного здравоохранения для всего населения, развитие самых отсталых, угнетаемых при старом режиме национальностей и этнических групп по всей стране.

Нигде и никогда в мире до СССР не было сколько-нибудь испытанных образцов или примеров надежной практики социалистического развития. Не было никаких гарантий того, что намеченные планы сработают. Вся история Советского Союза, по сути дела, являлась чем-то вроде вереницы уникальных экспериментов и испытаний самых разнообразных механизмов и систем в сферах планирования, формирования цен, норм труда и трудового вознаграждения. Был заложен и осуществлен ряд невиданных до тех пор начинаний и проектов. Складывалась уникальная практика налаживания оптимальных соотношений между тенденциями централизации и децентрализации в реально существующих условиях общей государственной собственности на средства производства и системы единого хозяйственного планирования. И, конечно, было вполне естественно, что в ходе всей этой по-настоящему новаторской и гигантской работы первопроходцев появлялось множество проблем. Однако это вовсе не означало, что проблемы являлись следствием самой централизации как таковой. Утверждать это — то же самое, что утверждать, будто «проблемы социализма находятся в самом социализме».

Но именно такой и оказалась в конечном итоге политика Горбачева, который стал на путь уничтожения этой уникальной системы единого экономического планирования и открыл двери для хозяйственной практики частной собственности.

По мнению сторонников теории «отсутствия демократии» в советской системе, наиболее веским доводом в ее поддержку является то обстоятельство, что большинство советских граждан, в том числе рабочего класса и членов самой Коммунистической партии, по сути дела, не противостояли сколько-нибудь активно процессам фактического свержения КПСС, уничтожения социализма и восстановления порядков капитализма.

Они считают также, что это порождает и ряд других вопросов по поводу жизнеспособности системы социалистической демократии. В какой мере, например, она действительно выражала интересы рабочего класса? Являлась ли Коммунистическая партия на самом деле его авангардом, раз рабочие так и не поднялись в защиту ее власти, да и сама она оказалась не в состоянии организовать эффективное сопротивление силам и процессам реставрации капитализма?

А раз не было сопротивления со стороны как рабочего класса, так и самой Коммунистической партии и коммунистов, то, по заключениям сторонников данной теории, очевидно, что-то определенно не ладилось в системе советской демократии.

Однако действительная история событий в период процессов непосредственного разрушения Советского Союза в значительной мере опровергает такой тип логики. В 6-м разделе данной главы содержится ряд документальных доказательств того, что сопротивление со стороны рабочего класса имело место, и его значение ни в коем случае нельзя недооценивать или умалять.

И все же и по сей день все столь же трудным остается объяснение, почему сопротивление это так и не приобрело масштабов, необходимых для того, чтобы остановить и предотвратить уничтожение социализма.

Даже Стивен Коэн, один из самых компетентных историков, изучавший этот период, поражается прежде всего тому, как могло оказаться возможным, чтобы столь огромное большинство граждан давно уже сложившегося развитого индустриального общества позволило себе просто пассивно созерцать, как незначительное меньшинство превращает в свое личное достояние огромнейшие активы общенародной собственности, толкая таким образом все общество в сторону демодернизации и отсталости и обрекая на бедность большую часть его населения. Такое, по заключению Коэна, «происходило впервые за всю историю человечества». (С. Коэн. «Неудавшийся крестовый поход. Америка и трагедия посткоммунистической России»).

Без сомнения, подобное молчаливое, хоть и с явным нежеланием, принятие всем народом определенной политики, идущей вразрез с его интересами, не может не вызывать глубокое беспокойство. Однако надо сказать, что явления такого рода гораздо в большей степени распространены в условиях капиталистических стран, чем об этом привыкли думать большое число их жителей.

Определенно разочаровывает также и выявившаяся неспособность советского социализма создать такой массовый тип общественно активных граждан, которые были бы способны в нужный момент вырваться из липкой инерции повседневности и манящей склонности закрывать уши и глаза на все, происходящее вокруг, во имя сохранения собственного благополучия, личного спокойствия и места работы.

Хотя, в конце концов, это тоже не слишком удивительно. Механизмы и явления, обрекающие на общественную пассивность и прозябание преобладающую часть людей, давно и хорошо известны и даже получили исключительно широкое распространение в так называемых «либеральных» демократиях Запада. Можно только сожалеть, что подобное могло произойти и при демократии советского социалистического типа, к тому же в чрезвычайно ответственный, решающий момент ее существования и развития.