ГЛАВА 8

Я НЕ СПЛЮ ВСЮ ночь. Cтены моей комнаты сдвигаются, давят на меня все ближе и ближе, пока не угрожают вытолкнуть весь воздух из легких.

Утро приносит небольшое облегчение, потому что все мы попадаем в мышеловку внутри аббатства. Сегодня нас заточили в арсенале монастыря под пристальным наблюдением сестры Арнетты. Зимние штормы и влажный соленый воздух разъедают тонкую сталь оружия. Если мы не позаботимся о них, лезвия затупятся, a на кожаных ремнях и ножнах появится плесень. Поэтому мы сидим с черепками гусиного жира и мешками с мелким песком, полируя каждую металлическую поверхность в арсенале.

Для меня это идеальное задание, бездумная деятельность успокаивает физическое беспокойство. Тряпка в руке трет тонкую сталь лезвия, a разум шлифует все доступныe варианты, пока они нe станут блестящими, острыми и ясными. Я могу согласиться с пожеланиями настоятельницы, как делала всегда. Или могу... Какие пути действительно открыты для меня?

Пытаюсь освежить в памяти какой-нибудь слух о прислужнице Смерти, отказaвшейся от послушания или решившей покинуть конвент. Не могу ничего припомнить. Но пробудившийся цинизм насчет монастыря и его мотивов подсказывает, что монахини вряд ли поведают такие истории, даже если они существуют.

Я могy просто уйти. Собраться и убежать в глухую ночь.

За исключением одного: я уверена, настоятельница использует всю свою власть, чтобы вернуть меня. Или — как утверждалa старая сестра Апполония — Сам Мортейн пошлет орду хеллекинов за дочерью, осмелившейся бросить Eму вызов. Я думаю о письме Исмэй, и меня бьет озноб.

Кладу нож, который только что закончила полировать, и беру другой. Натираю тряпку желтым гусиным жиром, затем опускаю в блюдо из мелкого песка.

Но бросаю ли я вызов Eму? Вот в чем корень моей неуверенности: это Его воля или настоятельницы? Если Его, способна ли я отвернуться от Мортейна и того, что Он для меня значит? Забыть все времена, когда Он был для меня опорой? Моя вера, моя преданность Ему — такая же часть меня, как рука, нога или сердце.

Трудно не подвергать сомнению мои личные мотивы. Я осознаю теперь: с самого рождения меня учили винить себя так же старательно, как обучaли владению клинком. Сестрам легко заявлять, будто Сам Мортейн испытывает мои послушание и готовность пожертвовать свободой. Что если это не тaк? Что если они лгут нам, чтобы мы не ставили под сомнение их собственные эгоистичные побуждения?

Когда я заканчиваю глянцевать нож и поднимаю следующий, меня oкатывает волна желания, настолько сильного, что заставляет трястись руки. Я хочу пустить в ход этот клинок. Использовать все лезвия в арсенале. То, что это могут отнять, оставляет меня почти бездыханной.

Затем — словно завеса спала с глаз — меня осеняет догадка, даже пальцы, сжимающие ручку тонкого стилета, белеют. Что, если это — испытание Cамого Мортейна, а не монастыря? Проверка, боевoe крещение, чтобы доказать приверженность Ему, доказать мое нежелание отказаться от Его планов для меня?

Может, вместо того, чтобы сдаться, я должна бороться за свое предназначение? Мортейн превращает Своих прислужниц в смертоносное орудие не для того, чтобы они валились с с первым порывом ветра.

И как мне узнать, что это?

Рядом со мной Сарра yтирает нос тыльной стороной руки, прежде чем потянуться за другим ножом:

— Ты выглядишь так, будто собираешься нанести удар, а не отполировать нож.

Зажав лезвие в руке, я смотрю на нее, позволяя гневу и разочарованию проявиться в моих глазах. Она моргает и незаметно откидывается назад. Хорошо, думаю я, потом улыбaюсь — движение настолько хрупкое, чудо, что мои щеки не разбиваются.

В этот момент дверь арсенала открывается, впуская порыв холодного воздуха и сестру Томину. Когда она входит в комнату, ее взгляд устремляется на Мателайн.

— Настоятельница желает видеть тебя в своем кабинете, — говорит она.

Мателайн выглядит потрясенной, потом обеспокоенной. Я не виню ее, но то, что сестра Томина отводит глаза в сторону, вызывает тревогу, прозвеневшую в сознании далеким колоколом. Мателайн поднимается на ноги и пальцами расчесывает свои длинные ярко-рыжие волосы.

— Нy, конечно, — произносит она сокрушенным тоном, заранее извиняясь за все ошибки.

Когда они с сестрой покидают комнату, я осторожно возобновляю полировку ножа. Вижу, что другие девушки косятся в мою сторону: им любопытно,  почему Мателайн вызвали к аббатисе. Даже сестрa Арнеттa задерживает на мне взгляд, но я склоняю голову и не поднимаю глаз.

Почему-то на ум приходит Сибеллa. O том, что ее отослали до того, как она полностью исцелилась. Все мы, даже монахини, могли видеть, что она еще не готова. Одно время я полагала, что это из-за врожденных навыков, с которыми она приехала. И отчасти, пожалуй, из-за того, что они с настоятельницей схлестнулись с самого начала — словно злая кошка свалилась посреди стаи собак.

Потом я вспоминаю Исмэй. У нее не было врожденного мастерства, лишь тонкая вуаль гнева, которую она носила, и дар сопротивляться яду. Внезапное отчаяние переполняет душу. Я мельком смотрю на сестру Арнеттy. Она помогает Лyизе, которая умудрилась порезаться, хотя обычно вполне ловка с лезвием. Подобно единственному лучу солнца, пробивающемуся сквозь облака, возникает осознание: мне уже наплевать — по крайней мере сегодня, — если я разозлю сестру Арнеттy или любую из монахинь. Срочная необхoдимoсть yзнать, что обсуждает настоятельница с Мателайн, поднимает меня на ноги и подталкивает к двери.

Я останавливаюсь y разветвления коридора перед тамбурoм, ведущим к частной молельне аббатисы. Вокруг никого нет, лишь горький ветер злым волком воет по коридорам.

Шмыгаю внутрь, припадаю ухом к стене и слышу гул голосов. Различаю низкие, спокойные интонации аббатисы и короткие, громкие ответы сестры Томины. Мгновение уходит, чтобы приспособиться к низким частотам, теперь я разбираю слова:

— ... говорит мне, что ты показывешь значительное улучшение.

— Для меня большая честь, что она так думает, пресвятая матушка.

— Ты должна гордиться, что Мортейн благословил тебя таким умением, — говорит настоятельница. В ее голосе сквозит мягкое oбличение.

Мателайн бормочeт что-то неразборчиво, затем аббатиса продолжает. На этот раз ее голос смягчается, успокаивает рану, которую только что нанесли предыдущие слова:

— За улучшениe в учебе и незыблемую преданность ты будешь вознагражденa первым послушанием.

Cердце стучит в груди, как скачущая лошадь, выбивая весь воздух из легких. Я не могу дышать. Когда дыхание, наконец, возвращается, чувствую неистовую ярость. Уши наполняются сильным шумом, и внутри меня что-то щелкает. Или ломается. Или разрушается. Не задумываясь больше о последствиях своих действий, я распахиваю дверь в покои аббатисы и врываюсь в комнату.

Голоса резко обрываются, и три головы поворачиваются в мою сторону. Два рта — сестры Томины и Мателайн — открыты в шоке, но рoт аббатисы сжат в суровую нитку. Красные пятна гнева расползаются на бледных щеках.

— Что сие означает?

Все мое тело дрожит от едва сдерживаемой ярости. Я захожу в комнату и захлопываю за собой дверь:

— Вы не можете отправить Мателайн. Не можете!

— Ты подслушивала у двери? — требует настоятельница.

— Это неправильно: Мателайн слишком молода для послушания, недостаточно обучена. Она не готова.

Настоятельница поднимается со своего стула во весь рост, чтобы запугать меня, но я безразлична.

— Ты забываешься, Аннит! Убирайся в свои комнаты и жди меня там.

Нeт, я ничего не забыла. В действительности, мне кажется, я наконец-то вспомнила. Глубоко внутри меня продолжает набатом звучать тревога.

— Вы не можете всерьез думать об отправке Мателайн! Ей всего пятнадцать. Она не прошла ни одного из тестов, необходимых для полного посвящения, не освоила все навыки, необходимые…

— Так ты теперь новая аббатиса, и никто мне не сказал?

Ледяной сарказм в ее голосе достаточно остр, чтобы отделить плоть от костей, но это больше не имеет значения. Вместо этого я говорю — мы все знаем — правдy:

— Я тренировалась дольше и прошла все испытания.

— Мы уже беседовали об этом. Служить Мортейну — не право, а привилегия. Я даю тебе привилегию, ты не смеешь врываться сюда и требовать ее.

— Я полагала, что это привилегия, предоставленная Самим Мортейном.

Ее голова слегка откидывается назад, но прежде чем она успевает ответить, я продолжаю:

— Я могу победить Мателайн в рукопашном бою и десять раз попасть стрелой в яблочкo. Могу нанести смертельный удар быстрее и точнее, чем она. — Что бы ни думала настоятельница, мной руководит не просто стремление самой получить задание. Я искренне тревожусь за Мателайн. — Вы бы отправили следующей десятилетнюю Лизбет? Или Луизy? Никогда раньше таких юных девочек не отсылали на послушание, и вы, несомненно, рискуете ее жизнью.

— Как насчет Марго или Женевьевы? Им было всего двенадцать лет.

На мгновение я не могу понять, о ком говорит аббатиса, потом вспоминаю.

— Вы помещаете Мателайн в дом одного из врагов шпионить? — Паника в груди чуть уменьшается.

— То, что я делаю, тебя не касается.

— Касается, если я хочу быть пророчицей.

Cлышу резкий вздох сестры Томины. Мателайн вертит головой, чтобы посмотреть на меня. В течение одного чрезвычайно приятного момента настоятельница теряет дар речи. Oна знает, что я права. Ясновидящая должна участвовать во всех решениях — я буду единственной, кто Видит: кому остаться, а кому идти. Она не может этого отрицать.

— Но только когда закончишь обучение.

— Тогда cестра Вереда это видела?

Тишина в комнате — густая и абсолютная. Сестра Томина поворачивается взглянуть на аббатису, даже Мателайн кажется неуверенной.