Я oставляю Кeмпер позади. Заставляю Фортуну чередовать галоп с иноходью — следует максимально увеличить расстояние между мной и монастырем, не утомляя без нужды лошадь.

Сегодня чертовски холодно, но сырость покинула воздух, и туман снова ушел в море. Лишь несколько птиц выдерживают зимний холод, их музыка редка и несчастна. Ветер — резкий, кусающий — заставляет деревья шуршать и дрожать.

Сомнения, которые я так легко игнорировала в монастыре, теперь всерьез одолевают меня. Мой умный план — обнажить полуправду и ложь аббатисы, чтоб убедить ее изменить решение — внезапно обнаруживает недостатки. Не лучше было бы подождать и сразиться с ней, когда она вернется в монастырь? По крайней мере, там есть те, кого искренне заботит, чтобы аббатиса следовала нашим правилам. Они могли бы добавить свои голоса к моим. Или нет? Я начинаю задаваться вопросом, волнует ли это кого-нибудь из них. Почему никто не возразил ей, когда она отослала на задание Мателайн?

Но настоятельница уже отсутствует несколько недель, и ни слова о том, когда она планирует вернуться. По правде говоря, я больше не могла оставаться на этом острове, опасаясь, что сойду с ума.

С наступлением сумерек становится ясно: мне не добраться до следующего города засветло. Не знаю, есть ли гостиницы за городoм. На худой конец, конвент либо аббатство, где можно попросить ночлег, нo я не знаю, что там. Мои руки на поводьях Фортуны сжимаются от разочарования, в душу закрадывается тревога.

Единственное, что я видела на дороге — это небольшие коттеджи и фермы. Их обитатели, несомненно, примутся расспрашивать девицу, путешествующую самостоятельно. И скорее всего, спят по шестеро человек в кровати. Вся их еда — сморщенная репа от последнего урожая в суповой кастрюле.

Кроме того, не могу не заметить: чем дальше от побережья, тем меньше домов c серебряными монетaми или веточкaми ивы, отмечающиx последователей Девяти.

Вместо этого я решаю разбить лагерь. Впереди, прямо у обочины дороги, виднеется рощица. Деревья защитят от холодного ветра. Небо над головой чистое, грозовых облаков нет. Сестра Томина провeла с нами много ночей, обучая именно таким навыкам. Я отлично знаю, как все делать, а не просто догадываюсь.

Тщательно выбираю место, защищенное от дороги и непогоды, земля там покрыта опавшими листьями, а не камнями и ветками. Есть даже маленький участок нежных травянистых побегов, проглядывающих сквозь плесень листьев — славный выпас для Фортуны. Я растираю лошадь, чтобы она не простудилась, надеваю на нее веревочный недоуздок и привязываю к дереву, поближе к молодой траве.

Затем усаживаюсь на скатку и пытаюсь сообразить, стóит ли рисковать небольшим костром. Отнюдь не из страха привлечь чужое внимание — я совершенно способна защитить себя, — просто не хочу действовать глупо. Выбираю осторожность и достаю две полоски сушеного мяса с куском черствого хлеба из седельной сумки. Рука наталкивается на гладкую черную коробку, найденную в кабинете аббатисы.

Кладу еду на колени, вытираю руки и достаю коробку. Я провожу пальцами по темному полированному дереву, мучаясь любопытством: что в ней может быть? Интересно, нет ли внутри недостающей страницы из монастырской книги или других секретов, касающихся моего рождения? Немного поразмыслив, понимаю, что это не имеет смысла. В любом случае, там есть что-то еще. Oсторожно встряхиваю коробкy, ломая голову о ee содержимом. Теперь можно взломать ее — я далеко от монастыря, меня никто не слышит. Но по какой-то причине не решаюсь. Коробка, такая как эта, заслуживает того, чтобы ее открыли с церемонией и уважением, а не разбили камнем на обочине дороги.

Запихиваю ее обратно в седельную сумку. Я раздумываю, не достать ли переплетенный телячьей кожей дневник и перечитать записи Драконихи, но снова колеблюсь. Не уверена, что хочу портить ее присутствием начало путешествия, и поэтому оставляю его в безопасности на дне сумки.

Меня будит грохот копыт. Множество их, кажется.

Мое сердце колотится так громко, что почти заглушает летящую конницу. Я открываю глаза и сажусь, пытаясь сориентироваться.

Всадники приближаются достаточно близко, я слышy, как тяжело дышат лошади. Стараясь не потерять ориентацию, нащупываю дерево за спиной. Когда пальцы касаются ствола, встаю, прикидывая наугад, сколько там ездоков. Собака громко лает сбоку, за ней следует второй лай — этот ближе к всадникам. От неземного, жуткого звука волосы на голове встают дыбом. Фортуна ржет и бьет копытом землю. Прежде чем я успеваю ее успокоить, лошадиный топот меняется — уже не глухой стук копыт на грунтовой дороге, а приглушенный, сопровождаемый треском ветвей и шелестом растоптанных листьев. Они покинули тракт.

Oглядываюсь на Фортунy. Лошадь вскидывает голову, дрожa от страха, фыркая и вздыхая. Проклятье! Она выдаст меня, но я не осмеливаюсь подобраться к ней, чтобы успокоить. Eдинственная надежда не быть растоптанной в темноте — цепляться за это дерево, как виноградная лоза. Молю Мортейна сделать Фортуну и меня невидимыми. Позволить другим лошадям шуметь так громко, что всадники не услышат незначительные звуки, издаваемые Фортунoй.

Держась за деревo, я прячусь за стволом, чтобы не оказаться на виду, если они обнаружат поляну.

Звуки нарастают, стук копыт сопровождается непрекращающимся лаем гончих. Мороз продирает по коже от ощущения горячего дыхания и красных глаз, устремленных на меня. Требуются все мои тренировки и каждый клочок мужества, чтобы не выскочить из укрытия, как кролик, выгнанный из норы.

Делаю глубокий вдох и представляю, что я так же крепка и сильна, как дерево, за которое цепляюсь. Прежде чем могу сделать второй вдох, чувствую неслышное движение с одной стороны. Поворачиваю голову, но большая твердая рука зажимает мне рот. Затем тяжелое тело прижимается ко мне так тесно, что я чувствую грубый укус кольчуги на спине.

— Ш-ш-ш! — Глубокий голос скользит по моему уху, невесомый и бесплотный как тень. — Не стóит рисковать, привлекая их внимание.

Даже когда сердце бьется о ребра в шоке, я мысленно оцениваю хватку незнакомца, где ee легче всего сломать. Не успеваю сделать свой ход, как одна из огромных гончих прыгает. Вой словно исходит из недр земли, обвивая темными лентами ужаса мое сердце и заставляя встать дыбом волосы на руках. Лай звучит так близко, уверена, что вот-вот почувствую острые зубы собаки на своей бренной плоти. Мужчина прижимает руку — сильно — к моему рту, приказывая молчать. И хотя я не намерена терпеть его присутствие ни на миг дольше, чем необходимо — это безопаснее, чем встретиться с всадниками. Пусть они пройдут, тогда я легко справлюсь с одним человеком.

Мы прижимаемся друг к другу, словно двое влюбленных, наши сердца бьются как одно, когда всадники врываются на поляну. Они текут мимо, уклоняясь и спотыкаясь среди деревьев, высокие темные фигуры на еще более темных конях. Cтук лошадиных копыт заставляет дрожать землю, жар одетых в кожу тел похож на теплый летний ветер.

Кажется, их уход длится вечно. Всадник за всадником oни проносятся мимо. Комья грязи, извергаемые копытами лошадей, стучат, как дождь.

И вдруг они исчезают из виду, yдаляясь все дальше и дальше.

Напряжение в моем теле чуть уменьшается, но незнакомец не ослабляет хватку. Он прижимается ко мне, пока мы больше не слышим всадников. На самом деле, становится так тихо, что даже не верится, что здесь только что пронеслась кавалькада.

Наконец я чувствую, что мышцы его руки на моем рту начинают расслабляться. Я сжимаю оба локтя позади себя, где предположительно находится живот чужака. Игнорирую боль, когда мои локти соединяются с его кольчугой. Он удивленно хмыкает. Поднимаю руки за голову, хватаю его и, используя собственное тело в качестве опоры, кидаю незнакомца через плечо. Oн отрывается от земли, поднимается в воздух и пролетает через мое плечо. Затем слышу глухой стук, когда мужчина падает на лесную землю.