— Да, Уэйд, подлее не бывает. Но мы не будем им отвечать тем же. Мы не опустимся до их уровня.

— Все в поселке сочувствуют нам. Предлагают помощь.

— Тебе с Сарой придется переехать ко мне. Ничего, как-нибудь проживем. Сегодня же встретимся с Достом, попытаемся что-нибудь предпринять, но будем готовы к худшему.

— Прости, мама, — повторил Уэйд.

Дальше они ехали молча. Скарлетт думала о своем. Она очень боялась за сына. Уэйд мог совершить какую-нибудь глупость. Надо было все время приглядывать за ним. Ничего, они выпутаются. В крайнем случае, она попросит помощи у Джона. Он поможет. В этом она не сомневалась.

Когда уже подъезжали к дому, Скарлетт мимолетно вспомнила Билтмора, свои переживания последних дней. Каким это все казалось теперь пустым и далеким.

«Это Ретт, — вдруг подумала она, — наказывает меня за измену. Что ж, он имеет на это право, хотя никакой измены не было. Впрочем, зачем лгать? Измена была так близка, что иногда мне кажется, что это случилось. А Ретт ревновал меня и по куда менее серьезным поводам».

Возле дома их никто не встретил. Слуги не знали, что хозяйка вернется так скоро.

— Побудь здесь, — сказала она Уэйду. — Я пришлю, чтобы распрягли лошадей. И забрали вещи.

— Они спокойные, никуда не уйдут, — сказал Уэйд. — А вещи я могу донести и сам.

— Нет. У меня есть слуги. Значит, мой сын еще не конюх и не носильщик. Он сын Скарлетт О’Хара и Ретта Батлера!

Она резко повернулась и пошла в дом.

Зря она накричала на Уэйда. Парень и так не в себе.

В прихожей тоже было пусто. Видно, служанка сидит на кухне и болтает с подружками.

Скарлетт сняла шляпку, бросила ее на столик и направилась к кухне.

Дверь в гостиную была приоткрыта, она мимоходом заглянула туда…

И остановилась как вкопанная.

«Ретт! — молнией пронеслось в ее голове. — Или я схожу с ума! Боже мой! Я накликала беду!»

Она завороженно смотрела на сидящего в гостиной человека, не в силах перевести дух, видела, как он, почувствовав ее взгляд на своем затылке, начал медленно, как в кошмарном сне, поворачивать к ней голову и…

— Билтмор… — выдохнула Скарлетт и уцепилась руками за косяк, чтобы не упасть…

Билтмор шагнул к ней, и она прислонилась к его груди, чувствуя, как сердце ее снова забилось…

Уитни пропала.

Это случилось настолько неожиданно, что театр залихорадило. После спектакля Уитни не пошла со всей труппой отмечать завершение гастролей, не вернулась в гостиницу, она просто исчезла.

Конечно, больше всех переживал Бо. Он тут же сообщил в жандармерию и в полицию, оттуда очень быстро приехал комиссар и стал подробно расспрашивать всех о каких-то глупостях вроде:

— Не пропали ли из кассы деньги? Были ли у нее враги в Париже? Какое настроение было у нее последние дни?

Бо бесился и отвечал комиссару с грубой иронией, но тот иронии не замечал, а брал на заметку несущественные мелочи. Например, он отметил, что Уитни оставила в гостинице весь свой багаж, однако захватила деньги и документы.

— А что вы собираетесь делать теперь? — спрашивал комиссар Бо.

— Через месяц у нас начинаются гастроли в Вене. Мы собираемся лежать и плевать в потолок самых шикарных гостиниц Европы.

— В шикарных гостиницах Европы потолки очень высокие, — сказал комиссар, — не доплюнете.

Он еще походил за кулисами, поговорил с актерами и рабочими сцены и снова стал задавать вопросы Бо.

— А не было ли у нее любовной связи в Париже?

— Должен вас разочаровать. У нее просто не было для этого времени.

— О! Месье, для таких дел много времени и не требуется. Один взгляд, букет с запиской и — готово.

— Вы начитались Мопассана, — сказал Бо.

— Я читаю только газеты. Раздел криминальной хроники, — строго сказал комиссар.

— Вы думаете?.. С ней что-то случилось?

— Нет. Я думаю, мадам сейчас плывет на корабле в Америку.

— Какую Америку? — опешил Бо.

— Есть такая страна — Североамериканские Соединенные Штаты, — терпеливо растолковал комиссар.

— Что ей делать в Америке, если у нас гастроли?! — закричал Бо.

— Это уж вам лучше знать, — мягко заметил комиссар. — Я связался с пароходной компанией. Мадам еще три дня назад заказала билет в Америку. Корабль отчалил минут двадцать назад из Гавра.

— Но она бы могла нас предупредить?!

— Этот вопрос уже не входит в мою компетенцию, — сказал комиссар. — За сим разрешите откланяться и пожелать вам удачи. Мне, кстати, так и не удалось побывать на вашем спектакле.

Уитни отправилась в Америку!

Для Бо это был удар под дых. Это был конец, крах, отчаяние.

Теперь оставалось только с досадой перебирать прошлое, находить там собственные промашки, глупости, бестактности и жестокость.

Это он во всем виноват! Его зажигательная обвинительная речь в ресторане, которой он втайне гордился, была самой большой глупостью, нет, не глупостью — преступлением! Что он наделал?! Какой бес дергал его за язык?! Почему он решил, что вправе учить благородству и честности эту женщину? Ведь он поступил, как тот врач, к которому приходит больной и получает вместо помощи рассуждения о правильном образе жизни.

— Я жить хочу! Помогите! — просит больной.

— А не надо было много есть, пить и курить, — отвечает врач. — Сами виноваты.

Собственно, Бо сделал то же самое. Ведь Уитни просила его о помощи, а он, упиваясь собственным красноречием, начал поучать ее, стыдить, обвинять, показывая тем самым, что уж он-то — само воплощение чистоты и справедливости.

Гадко. Мерзко. Противно.

И самое страшное, что он поступил так с женщиной, которую любил! Это не она пыталась задушить любовь, а он. Он уничтожил любовь своими разглагольствованиями.

И ведь он же видел, что после того ужина в ресторане Уитни ходила сама не своя. Догадывался, что она плакала и училась. Но принимал это за внутренние борения, разбуженные его словами. А на самом деле она прощалась с ним. Прощалась навсегда.

Словно в каком-то сне встретил Бо Новый год. Встретил один, запершись в своем номере и накачиваясь вином, которое не приносило ни забвения, ни даже опьянения.

Потом труппа переехала в Вену. И это тоже прошло, как во сне.

Бо встречался с актерами, репетировал, следил за установкой декораций, ходил по улицам, но все это делал как будто не он. Как будто кто-то другой отделялся утром от спящего Бо и двигал ногами и руками, произносил слова, смотрел и даже думал.

Вслед Уитни была послана телеграмма. Собирается ли она вернуться? Надо ли театру вводить на ее роль другую актрису? Высылать ли ей гонорар в Америку или положить на счет в каком-то из указанных ею европейских банков. Телеграмму давал агент, поэтому она и была чисто деловой.

Но, конечно, ответ больше всего волновал Бо.

Ответ состоял из трех слов: «Нет. Да. Потом».

Это означало, что возвращаться Уитни не собирается, что театр должен ввести на ее роль другую актрису, а о гонораре она сообщит потом.

Ответ пришел уже из Америки. Значит, был он окончательным и бесповоротным.

Как ни странно, с этого дня Бо стал потихоньку приходить в себя. Полная ясность словно вернула ему силы. Он начал репетиции с другой актрисой, которая хоть и знала роль наизусть, но нуждалась в строгой режиссерской разработке. Бо даже ловил себя на том, что снова мог улыбаться, шутить, мог не пить целыми днями. Он с удовольствием путешествовал по Вене, бывал на приемах, в опере. Он даже начал размышлять над новой постановкой.

Вальс по-прежнему царствовал в Вене. Большие и маленькие оркестрики в ресторанах, кабачках, просто на улице играли вальсы. И люди не пробегали мимо, а останавливались послушать, кое-кто начинал танцевать.

Бо, который считал себя увальнем и никогда не танцевал, опасаясь за ноги партнерши, очень завидовал тем, кто так легко и весело кружится в вальсе.