На следующий день Джон и Бьерн с утра были на студии. Тео сам встретил их и быстро потащил в свой кабинет, если можно так назвать фанерную загородку, за которой еле умещались два человека. Бьерну пришлось ждать в коридоре.

— Все, контракт готов! Ознакомьтесь и подпишите! — сказал Тео, выкладывая на стол документ.

Джон взял довольно объемную пачку бумаг, отпечатанных на машинке, и стал читать.

И по мере чтения целая гамма чувств посетила его. Сначала он счастливо улыбался, потом радость сменилась изумлением, изумление смехом, смех возмущением, а возмущение отчаянием. Дело в том, что сюжет, рассказанный им вчера Тео, был записан в контракте очень подробно и совершенно неузнаваемо.

— Погоди, Тео, что это за ерунда? Откуда вдруг героиня стала дочерью священника? Почему она оказалась в женском монастыре? И как туда попал наш герой… как его? Граф Леонард. Кстати, почему он вдруг граф?

— Джон, позволь уж мне судить о том, ерунда это или нет.

— Да, но мне снимать эту… как бы помягче выразиться… глупость.

— Согласен. Это глупость. Но тебе только снимать, а мне ее продавать. А я точно знаю, чего хочет наш зритель.

— И что, он хочет вот этого?

— Скажу тебе больше, Джон, я иду на страшный риск. История слишком уж заумная. Наш зритель этого не терпит. Ему надо кашку не только разжевать, не только в рот положить, но и пропихнуть еще хорошей палкой.

— Тео! Но это сплошное вранье!

— Нет, Джон, это искусство! Кто тебе сказал, что искусство должно быть правдивым? Впрочем, если ты отказываешься снимать «Любовь монашки», я найду другого режиссера, — закончил директор.

— Но это моя история! Я рассказал ее тебе!

— За это мы выплатим тебе гонорар. Сто франков тебя устроят?

— Тео! Подожди. А если я откажусь давать вам этот сюжет?

— Тогда мы не заплатим тебе сто франков.

— Ты негодяй? — спросил Джон с удивлением.

— Нет. Я порядочный человек. На другой студии тебя бы назавтра просто не пустили на порог, а твои сюжеты использовали по собственному усмотрению.

— Значит, ты чуть ли не пример добродетельности? Тео, что ты говоришь?

— Так. Ты подписываешь или нет? У меня нет времени спорить с тобой.

— Я могу подумать?

— Полминуты.

— Если я внесу кое-какие поправки?

— Все должно согласовываться со мной.

— Хорошо. Я подписываю.

Джон уже склонился над контрактом, но снова выпрямился.

— Подожди. Здесь написано, что режиссер обязан взять псевдоним…

— Антуан Комильфо, — подтвердил Тео.

— А чем тебе не нравится мое имя?

— Во-первых, оно американское, а французы терпеть не могут Америку. Во-вторых, оно не звучное. Имя должно запоминаться.

— Но кто тогда узнает, что этот фильм снял именно я?

— Ты честолюбив, Джон?

— Да, я честолюбив, потому что надеюсь снять хороший фильм.

— Ладно, поправим этот пункт таким образом — «вопрос о псевдониме решается после завершения съемок по согласованию сторон». Теперь устраивает?

Джон взял ручку и поставил свою подпись.

— Ну, поздравляю! — пожал ему руку Тео. — Приступай к работе.

— А когда начнем снимать?

— Я же сказал — приступай. Актеры уже ждут.

— Как?! — опешил Джон. — Прямо сейчас?

— Конечно! Все готово! Через неделю фильм должен идти на экране!

— Через неделю? — еще больше удивился Джон.

— Да, поэтому за три дня ты должен все сделать.

— Но я… А… — пролепетал Джон.

— Вперед, парень, тебя ждет слава! — вполне серьезно сказал Тео.

Бьерн ждал Джона в коридоре.

— Ты что?! — испугался он. — Тебе плохо?!

— Мне — хорошо, — сказал Джон.

И это было правдой.

Не будем останавливаться на первом дне работы Джона, потому что был этот день сплошным сумасшествием. Джон ничего не понимал, кроме одного — после подписания контракта он запросто мог отправиться в свою гостиницу, потому что все делалось без него. Собственно, главным на съемочной площадке был человек, который крутил ручку кинокамеры. Он давал распоряжения, он командовал актерами, он разводил мизансцены — он снимал кино.

Когда Джон попытался что-то сказать, оператор, которого звали Тома, только с удивлением оглянулся, словно мышь пробежала некстати.

За первый день весь сюжет был снят.

Артисты заламывали руки, делали страдальческие лица, душили друг друга в объятиях, томно вздыхали и падали в обмороки.

Вечером у Джона впервые в жизни возникло желание напиться в стельку.

— Я поддерживаю, — сказал Бьерн, который еще не приступил к съемкам, потому что студия не смогла арендовать аэроплан. — Тебе надо отвлечься. Завтра, правда, наступит тяжкое похмелье, но это будут чисто физические муки. Твое сегодняшнее похмелье — другого рода. Это душевная травма, которую, кстати, я предвидел.

— Я и подумать не мог, что все это делается так халтурно! Представляешь, они за шесть часов сняли весь фильм.

— Они? А ты где был?

— Меня не замечали. Только один раз ко мне обратились, попросив пересесть куда-нибудь в другое место.

— Интересно. У меня было несколько иное представление о профессии режиссера. А что же вы будете делать завтра?

— Завтра выходной. Делать нечего.

— Тогда можно напиться. Так сказать, отметить благополучное окончание работы. — Бьерн вызвал горничную и попросил принести им в номер вина и фруктов.

— Нет-нет, — сказал Бьерн. — Лучше уж снимать виды. Я и это угадал. Впрочем, я не позволю отодвинуть себя. Они будут снимать то, что я прикажу. А ты не отчаивайся. Начнешь новый фильм — все возьмешь в свои руки.

— Отмени заказ, — вдруг сказал Джон. — Я не хочу напиваться. Я передумал.

На следующий день он пришел на студию пораньше и отослал посыльного по адресам оператора, актеров, реквизиторов и костюмеров.

Не успел мальчик убежать, как примчался Тео.

— Что стряслось, Джон? Зачем ты вызываешь людей на студию?

— Я собираюсь снимать фильм.

— Но вы же вчера все сняли. Мне Тома сказал.

— Я ничего не снял вчера. А что там снимал Тома, меня мало интересует.

— Джон, но вы израсходовали всю пленку. Где я найду еще?

— Это ваша проблема, месье. Решите этот вопрос с Тома. В контракте черным по белому написано, что я режиссер и я снимаю фильм. Позволь мне выполнить условия контракта.

Тео внимательно посмотрел на Джона.

— Не слишком ли круто начинаешь, парень?

— Я еще и не начинал, Тео, — рассмеялся Джон. Он понял, что победил.

Съемочная группа собралась через час.

Когда Джон объяснил собравшимся, зачем он их позвал, начался настоящий скандал.

— И это ты нас будешь учить, как снимается кино?! — кричал Тома. — Да тебя еще на руках носили, когда я уже крутил ручку кинокамеры!

— А что вам не нравится в моей игре? — спрашивала актриса. — Меня любит публика!

— Костюмы уже отдали на другой фильм, — мрачно вставлял костюмер.

— А декорации разобрали.

— Я отказываюсь сегодня работать, — говорил актер. — У меня совсем другие планы.

— Ну, все сказали? — осведомился Джон, когда поток возражений начал иссякать. — А теперь прошу всех на съемочную площадку. Начинаем со сцены приезда.

Он поднялся и решительно направился в павильон.

«Пойдут или нет? Пойдут или нет? — стучало в его мозгу. — Если не пойдут, я проиграл».

Первым последовал за Джоном Тома, сказав:

— Ну что ж, посмеемся!

Остальные присоединились к нему.

Декорации стояли на месте, да и костюмы никуда не пропали.

Актеры пошли переодеваться и гримироваться, а Джон оглядел декорацию и сказал:

— Уберите всю мебель и принесите простой стол и два табурета.

— Позвольте спросить, зачем? — иезуитски улыбнулся реквизитор.

— Потому что в монастыре не может стоять мебель с амурчиками и обнаженными красавицами.

— Но будет слишком скучно, — сказал реквизитор.

— Месье, боюсь, что мы снимаем не комедию. Прошу исполнять.