— Святой отец — в Риме, — строго поправил Гунтера отшельник. — А я лишь недостойный слуга Господа нашего, претерпевающий ниспосланную небесами кару.

Святой мрачной покосился на светлый прямоугольник дверного проёма. В проникающих в землянку солнечных лучах плясали золотистые пылинки.

— Мы и есть эта «кара»? — поинтересовался германец и, едва переставляя ноги, добрёл до стола. Вскрыв глиняную бутыль со спиртом, Гунтер плеснул немного зелья в кубок и, закрыв глаза, выпил залпом получившуюся смесь.

— Между прочим, я ночью домовых видел… — сказал он.

— Знаю, — махнул рукой старец и, кряхтя, потянулся к бутыли. Как известно, подобное лечится подобным, и сейчас отец Колумбан более всего жаждал избавиться от огорчающей его плоть головной боли. — Домовых? Двоих? Понятно. Опять к моему бездельнику Торир из замка приходил. Только подумай: даже мелкую нечисть споили…

— Того, серого в полоску, Ториром зовут? — озадачился Гунтер. Опохмельное средство начинало действовать и в голове прояснялось. — Не знал, что у домовых есть имена.

— Ты пока много чего не знаешь, — разводя руками, сказал священник и тотчас же поморщился: дерущиеся за дверьми землянки Дугал и сэр Мишель разозлились настолько что начали сыпать вовсе непотребными словечками. Услышь сии речения хоть одна прекрасная дама (ну, или благородная девица) — быть им обеим в глубоком обмороке.

Между прочим, Гай Гисборн и мэтр Адельхельм вставать категорически не желали, несмотря на все совершающиеся рядом безобразия. Еврей-алхимик натянул одеяло на голову, а молодой рыцарь из Ноттингама и вовсе ничего не слышал, пребывая в сладкой нирване. Судя по улыбке, блуждавшей на скуластом лице Гая и тихим почмокиваниям, снилось ему море разливанное сгущённого вина.

Неожиданно отшельник кашлянул и бросил острый взгляд на Гунтера.

— Послушай-ка, любезный оруженосец из Германии, — последние два слова старик произнёс с понятным Гунтеру сарказмом. — Я тебе вчера ничего не сказал, а у нас в баронстве вот уже третью седмицу события интересные происходят…

— Несомненно, — безнадёжно усмехнулся мучившийся сухостью во рту и головной болью германец, посматривая на бутыль со спиртом, будто на смертного врага. — Самолёты из двадцатого века вываливаются. Адельхельм самогоном торгует направо и налево, дьявол во плоти пребывающий, шастает…

— Не поминай всуе! — отшельник возмущённо хлопнул ладонью о столешницу и перекрестился. — Я о другом.

Отец Колумбан, выстучав частую дробь пальцами по доскам стола и, странно посмотрев на Гунтера, спросил:

— Скажи-ка мне, оруженосец, ты наверняка знаешь, что твой друг, с которым вы летели на Люфтваффе, умер?

— Не понял? — опешил Гунтер. — Разумеется, Курт погиб! Когда мы с Мишелем его хоронили, тело уже начало коченеть. Да и раны были… Ну, вы можете себе представить, — и германец покосился на снятый с «Юнкерса» пулемёт, теперь покоившийся в дальнем углу землянки святого Колумбана. Медно-красным поблёскивала лента с тяжёлыми заострёнными патронами.

— Именно что могу, — мелко покивал отшельник. — Именно. Отлично представляю. Вот, посмотри. Что это такое, по-твоему?

Он отцепил с вервия, коим подпоясывал рясу, небольшой матерчатый кошелёк и вытряхнул на стол два тёмных предмета, тяжело стукнувшихся о дерево. Гунтер протянул руку, взял один металлический, чуть поблёскивающий стерженёк… да так и застыл с открытым ртом.

Пистолетная пуля.

— Ты уверен, что ты здесь один? — медленно, чётко выговаривая слова, вопросил святой Колумбан. — Что, кроме тебя, здесь никого нет? Я имею в виду людей из вашего будущего.

— Ну-у… Да, — промямлил Гунтер, держа патрон указательным и большим пальцем правой руки. Это не была пуля от «Вальтера» или «Шмайссера». Калибр другой. И форма литья. И даже почти незаметные царапины оставленные нарезкой ствола незнакомы. Бред.

— Откуда это у вас?

Старец нахмурился, огладил седую бороду, встал и прошёлся туда-сюда по длинной землянке. Было слышно, что Дугал и Мишель, остававшиеся на полянке перед домом, закончили свой поединок и теперь, фыркая да посмеиваясь, окатывали друг друга колодезной водой из кожаной бадьи.

— Когда вы с Мишелем уехали в Аржантан, — тихим голосом произнёс отец Колумбан, — я почти седмицу провёл в лесу, там, где стоит твой дракон. Вернее, са-мо-лет. Барон де Фармер прислал вилланов, охранять его. Чтобы не вызывать подозрений и ненужных пересудов, я сказал им, будто сам построил эту штуковину…

— Какие вилланы? — едва не сплюнул Гунтер. — Вы о деле говорите! Откуда пуля?

— Не перебивай, — поморщился отшельник. — Молод ещё, чтобы с меня спрос держать! Слушай. Когда я вернулся домой, барон Александр послал за мной конюха Виглафа. Передал через него, что в замке есть раненый человек, лечить нужно. Я пришёл. А у человека того — две дырки в бедре…

— Ну? — тупо спросил Гунтер. — И дальше?

— Это случилось через пять дней после вашего отъезда на север. На оруженосца некоего рыцаря из Нанта, монсеньёра Альмарика д’Эланкура, напал разбойник. Чуднй разбойник. Он дважды ранил дворянина, направляющегося в Аквитанию, из такого же оружия, как и у тебя… Забрал деньги, еду. Но, что необычно, не тронул доспех — а броня у д’Эланкура очень дорогая, с серебряными насечками… Лошадь и меч тоже не взял. Потом раненого оруженосца подобрали на дороге крестьяне и отвезли в Фармер. Господин барон по-христиански заботился о нём. А эти железки я вытащил из ноги Альмарика. Боюсь, теперь он до конца жизни хромать будет…

— Хорошо, что жив остался, — отрешённо пробормотал Гунтер. Оруженосец был потрясён. Неужто здесь, в Нормандии, находится ещё один человек (а вдруг и не один?!), вывалившийся из двадцатого века в момент Разделения миров? Но кто он? Как это произошло? Невольно начнёшь вспоминать предостережения монаха-ирландца о фигуре, выставленной на игральную доску Лордом. — Отец Колумбан, а можно поговорить с этим д’Эланкуром? Он остался в замке Фармер?

— Нет, — покачал головой отшельник. — Монсеньёр Альмарик уехал четыре дня назад, подлечив раны. Однако я успел его расспросить. Увы, но бретонец почти ничего не помнил. Когда раздались хлопки, лошадь испугалась и сбросила всадника. д’Эланкур на какое-то время потерял сознание. Потом успел рассмотреть молодого мужчину в диковинной одежде. Лица, конечно, не запомнил…

— Постойте, постойте, — Гунтер тяжело задышал и поднял руку, — вы сначала говорили, будто странности происходили все три недели, пока нас не было? Этот неизвестный человек, видимо, ещё как-то давал знать о себе?

— Да, — вздохнув, подтвердил отец Колумбан. — Увидев раны господина д’Эланкура и помня о твоём появлении, я начал следить за событиями в нашей округе. Пока Адельхельм занимался машинами для изготовления сгущённого вина, я ходил в соседние деревни, расспрашивал людей. Благо в нашем баронстве меня уважают и охотно сплетничают обо всех происшествиях. Ходил в Бреаль и в поместье Фокамберг — это в четырёх лигах к югу — неизвестного человека видели, по крайней мере, три раза. Иногда он оставлял следы.

— Поподробнее, — взмолился Гунтер. — Говорите же, отец Колумбан!

— Я достоверно выяснил, — бесстрастным голосом отчеканил святой отшельник, — что утром тринадцатого августа в небе видели ещё одного дракона. Вилланы из деревни Антрен в один голос твердят, будто около полудня над общинным полем пронеслось жуткое чёрное чудовище, оглашая окрестности адским рёвом и извергая дым. Оно исчезло где-то в лесу, на границе баронства и владений герцога Алансонского. Дебри там дремучие, лес простирается лиг на тридцать к югу… Крестьяне, пускай и были смертно напуганы, заметили, что у чудовища крыльев не было, а само оно напоминало огромную чёрную рыбину. Тебе о чём-нибудь говорит такое описание?

— Чёрная рыбина без крыльев… — уныло пробормотал Гунтер, потирая лоб. — Наверняка вилланы просто недоглядели или ошиблись. У любого летательного аппарата есть крылья. Помните, я вам объяснял?