— Половина Европы — это как? — раз на шотландца напал очередной приступ болтливости, этим нужно пользоваться. Мак-Лауд любил потрепать языком, и под настроение мог рассказать много любопытного. — Я так полагаю, ты воевал в чьей-то армии?

— Ага, — Дугал мотнул встрёпанной шевелюрой, отчего пара заплетённых у висков тонких косичек размашисто качнулась из стороны в сторону. — Погоди, дай вспомнить… Значит, сначала я угодил к Филиппу Французскому. Тогда, лет десять назад, он только-только взобрался на престол, и держался обеими руками, чтобы не спихнули любящие родственники. Я дрался на его стороне, потом подался к Ричарду. Он с братцами в очередной раз поссорился с собственным папашей, Старым Гарри. Ричарду не слишком везло — против него выступили сговорившиеся Генрих и Филипп, а я понял, что мне надоело рисковать своей единственной шкурой за английских да французских принцев и королей. Какое мне, в сущности, до них дело? Мы никогда не видели от них ничего хорошего. Я решил податься на полдень — никогда там не бывал, а небылиц слышал столько, что в голове не умещалось. Шёл себе и шёл, никуда особо не спешил, ни во что не встревал, перебрался через какие-то горы и вдруг мне говорят: «Это уже Италия». Италия так Италия, одна страна ничуть не лучше и не хуже другой.

— Италия… — задумчиво протянул Гай, словно пробуя название далёкой страны на вкус. — Расскажи, на что она похожа?

— На праздник, — без раздумий ответил Мак-Лауд. — Затянувшийся праздник, который никогда не кончается. Все уже забыли, что празднуют, но не могут остановиться. Ещё там всё резкое и яркое — и люди, и еда, и цвета, даже запахи. Достаточно на день задержаться в любом городе, чтобы голова пошла кругом. Я не успел даже ничего сообразить, едва выучился связывать между собой пару слов по-тамошнему, как очутился в войске Фридриха Германца, того, которого кличут Барбароссой-«Рыжебородым» — он что-то не поделил с итальянцами, то ли земли, то ли налоги с городов. Но Рыжий требовал от своих подчинённых такого порядка, что я очень быстро сбежал и ушёл к его врагам. Мы устроили отличную битву, Фридриху изрядно досталось, но итальянцы, как назло, перессорились между собой, а заодно повздорили с своим папой…

Гай внимал, чуть склонив голову набок и приоткрыв рот. Его заворожили не столько хитросплетения малопонятной ему истории войн на Италийском полуострове, сколько манера Дугала рассказывать, перескакивая с одного на другое, повинуясь известным только ему соображениям и совершенно не обращая внимания на слушателей.

— …Я вдруг решил, что цель всей моей жизни — вступить в папскую армию. Наверное, заразился местным безумием. Итальянцам хорошо — они рождаются с головой набекрень, а я-то ничего не понимал, только разевал рот, глазел по сторонам и, наверное, выглядел как последний дурак. В общем, послужив в папском войске, которое почему-то состояло сплошь из иноземцев, а воевало с сицилийцами, оказавшимися самыми настоящими норманнами, я сказал: «Хватит! Ещё немного, дружище, и ты окончательно спятишь в этой стране дешёвого вина, сговорчивых девчонок и правителей, всегда готовых вцепиться в глотку друг другу. Италия прекрасна, но тебе лучше держаться от неё подальше».

— Что же случилось потом? — спросил Гисборн, стараясь не засмеяться.

— Ничего примечательного, — безмятежно отозвался Мак-Лауд. — Покидал в мешок имевшееся барахло, расплатился с долгами, сказал приятелям «Счастливо оставаться» и дал дёру. Подумал, что настала пора глянуть, как обстоят дела на Острове. Человеку, как я не раз убеждался, хорошо только дома.

— Тогда почему ты не в своём, как его… — Гай тщетно попытался вспомнить не раз упоминавшееся Мак-Лаудом название его родного не то города, не то просто поселения, затерянного где-то на севере в шотландских горах.

— Не в Гленн-Финнан? — Дугал презрительно хмыкнул. — Что мне там делать? Ковыряться в земле или развлекать соседей всяческими россказнями? Кроме того, мне не стоит лишний раз показываться в наших краях. Короли умирают, но у их слуг память до-олгая…

— При чём здесь короли? — Гисборн уже ничему не удивлялся.

Мак-Лауд внезапно замолчал, а потом неохотно буркнул, словно торопясь поскорее отделаться от неприятных воспоминаний:

— Лет десять назад я случайно прикончил одного типа… Сейта, англичанина. Командира отряда, стоявшего в Гленн-Финнан. По нашим, шотландским законам, правда была на моей стороне, а вот по уложениям Старого Гарри кое-кому предстояло на завтрашний день сплясать в воздухе. И происхождение не спасало. Для королевских псов что шотландское дворянство, что наши же вилланы — всё едино. Я, конечно, в ту же ночь удрал из-под стражи, но мой папаша мудро решил не рисковать и не ссориться с англичанами, укрывая нашкодившего сынка. Он указал мне на дверь. Тогда-то я жутко разозлился, но теперь понимаю, почему он так поступил. Мне, младшему в роду, всё равно ничего не полагалось — ни земли, ни денег. Рано или поздно пришлось бы уходить из дома, искать покровителя, поступать на службу… Тогда я подумал, что у меня имеется всё, что нужно человеку — меч и голова на плечах. И отправился на поиски двух самых непостоянных вещей в мире — славы и золота, сам по себе и сам за себя. Ежели я теперь заявлюсь домой, семейство не слишком обрадуется. Папаша наверняка уже отдал Богу душу, значит, всем заправляет мой старший братец, Малкольм. Ему совершенно не нужен нахлебник, да ещё с моим характером и привычкой встревать не в свои дела. Такая вот история, — Дугал кривовато ухмыльнулся. — Хватит обо мне. Скажи-ка лучше, ты запомнил, что наговорил отец Колумбан о том, как нам побыстрее добраться? Я обычно не мудрил: ехал от одного города до другого. Там порасспросишь, здесь узнаешь что-нибудь полезное… В любом рыцарском копье найдётся местечко для человека, умеющего обращаться с оружием. Гэллоуглас редко остаётся без работы.

— Кто? — переспросил Гай. Мак-Лауд довольно бойко и правильно говорил на норманно-французском, если не считать тягучего акцента и привычки время от времени вставлять словечки родного гаэльского языка.

— Наёмник, — кратко пояснил Дугал, в очередной раз награждая своего коня резким ударом поводьев и пинком в брюхо. Долговязый серый жеребец, купленный в Руане и, несмотря на хвалебные речи продавца, обладавший крайне скверным нравом, зло фыркнул. Гай подозревал, что шотландец нарочно выбрал именно такую норовистую и коварную скотину, чтобы потягаться с ней в упрямстве. Ездить на обычной покладистой лошади он, разумеется, считал ниже своего достоинства. — Так как насчёт дорог?

— Сначала до Алансона, — принялся вспоминать подробные наставления святого отца сэр Гисборн. — От него пять или шесть дней по хорошей дороге до Тура через Ле-Ман. В Туре надо найти корабль, уходящий вверх по Луаре. Как утверждал отец Колумбан, это нетрудно — сейчас осень, время ярмарок, и Луара больше похожа на проезжую дорогу, чем на реку. Плыть нам до города Невера, а если повезёт, до Роана. Потом сходим на берег и отправляемся в Лион, до него там рукой подать. Оттуда уже проще простого: либо кораблём вниз по Роне, либо верхами вдоль берега. Заблудиться невозможно. Рона впадает в Средиземное море, неподалёку от её устья стоит так необходимый нам порт Марсель, где мы подыскиваем корабль, который довезёт нас до Константинополя. Через месяц-полтора, если всё пройдёт благополучно и на нас не свалится какая-нибудь столь любимая тобой неприятность, будем на месте.

— Послушать тебя, так попасть в Константинополь — проще, чем с бревна упасть, — вполголоса заметил Мак-Лауд.

— Если не собьёмся с дороги, то да, — кивнул Гай.

— Не доверяю я этим кораблям, рекам и морям, — упрямо стоял на своём шотландец.

— Потому что плавать не умеешь, — съязвил Гисборн, припомнив шумное знакомство их маленькой компании с Мак-Лаудом в Дуврской гавани. — Согласен, самое трудное — дорога из Марселя в Константинополь. Но благодаря покойному мэтру Лоншану мы теперь люди богатые, так что наверняка нам подвернётся сговорчивый капитан и быстрое судёнышко. Кстати, тебя во время столь лихих странствий случайно не заносило в Константинополь?