«Сдалось ему это учение, — сэр Гисборн исподволь переместился вдоль закрытой гобеленами стены вправо, подальше от ревущего каминного зева, больше похожего на жерло вулкана. — Он вполне может сделать себе имя песнями. Возможно, я немного понимаю в музыке, однако я слышал игру де Борна, считающегося лучшим в этом деле, и слышал никому не известного мессира Бернардоне. Первым восхищаются все, начиная от короля Ричарда, да только восхищение это несколько натянутое, зато второй, если захочет, может заставить людей радоваться и плакать по своему желанию. Надо будет спросить у Франческо, не подумывал ли он избрать иную дорогу, нежели заканчивающуюся у врат какого-нибудь университета».

— У него замечательно получается, правда? — спросили рядом, и, оглянувшись, Гай увидел неслышно подошедшую мистрисс Уэстмор. Девушка выглядела на удивление спокойной, но сэр Гисборн счёл это невозмутимое спокойствие родственным затишью перед близкой грозой или бурей.

— Правда, — согласился он и озабоченно спросил: — Ты Мак-Лауда не видела? Как бы опять чего не натворил…

— Стоит в другом конце зала, — Изабель махнула рукой, указывая направление. — Увлечённо обсуждает с мессиром Рамоном то ли преимущества рубящего удара перед колющим, то ли бурную историю замка Ренн, а также слегка пугает дам своими варварскими манерами. Впрочем, дамам нравится — я имею в виду не только манеры мессира Дугала, но и его самого. Не стоит беспокоиться, он знает правила здешней игры и отлично понимает — неприятности нам сейчас нужны меньше всего, — она ободряюще улыбнулась и полушёпотом спросила: — Вам здесь не по душе?

— Да, — сэр Гисборн кивнул и попытался объяснить свой ответ: — Я никак не могу отличить, когда они говорят правду и когда лгут. Что кроется за их любезными улыбочками и расшаркиваниями? Иногда мне мерещится — дай им волю, они бросятся на нас и растерзают на кусочки, а потом начнут убивать друг друга.

— Вы преувеличиваете, — мягко сказала мистрисс Уэстмор. — Де Транкавель и их приближённые — самые обычные люди. Высокомерные — да, кичащиеся древностью своего рода — вполне возможно, слегка презирающие всех остальных — кто из нас без греха? Вы совершенно напрасно полагаете здешних обитателей закоренелыми обманщиками. Мы для них — никто, проезжие гости, вдобавок с подозрительным поручением. Разумеется, никто и не подумает знакомить нас с местными тайнами и подробностями жития семейства из Ренна. Настанет следующий день, нас церемонно попросят вон, и к вечеру уже позабудут.

— Это так, — вынужденно признал Гай. Разумные суждения девушки успокаивали и внушали надежду на благополучный исход запутавшихся событий, однако часть его разума продолжала упорно твердить: пребывание в Ренн-ле-Шато, пусть даже в течение одного-двух дней, не сулит ничего доброго.

Песня закончилась, зал наполнил приглушённый ропот беседующих голосов, шуршание длинных женских одежд и шарканье подошв по каменному полу. Изабель, кратко извинившись, улизнула, намереваясь перемолвиться с Франческо. Посмотрев ей вслед, Гай решил, что на сей раз мистрисс Уэстмор не повезёт — у её попутчика уже имелась внимательная собеседница, не собиравшаяся уступать своего места. Именно эта девочка (поначалу сэр Гисборн ошибочно принял её за не вышедшую ростом молодую женщину, и только в следующий миг сообразил: перед ним подросток четырнадцати-пятнадцати лет) привела мессира Бернардоне на вечеринку, и бесцеремонно прикрикнула на молодых людей из свиты Рамона де Транкавеля, рискнувших высказать недовольство соседством с простолюдином. Молодые люди поспешно удалились и весь вечер старательно избегали случая вновь столкнуться с решительно настроенной девицей.

Сию молодую даму, ни на шаг не отходившую от Франческо и смотревшую на него преданным взглядом, звали, как вскоре выяснилось, Бланкой де Транкавель. Она приходилась графу Редэ четвёртым, самым младшим отпрыском, отличалась крайне неугомонным характером, безмерным любопытством и умением заставлять окружающих испытывать к ней невольное уважение. Гай представления не имел, когда и как Франческо успел с ней познакомиться, а мимоходом глянувший на трогательную картину восседающих рядом наследницы Ренна и заезжего менестреля Мак-Лауд оскорблённо провозгласил:

— Вот так всегда! Сначала ноет, будто его не допускают в приличное общество, а не успеешь оглянуться — он уже там и вовсю любезничает, пока ты топчешься у дверей и робко спрашиваешь: «Можно войти?..» — после чего удалился на поиски достойной компании.

Убедившись, что с попутчиками всё обстоит благополучно, Гай поискал в пёстром круговороте необходимого ему человека, обнаружил его среди слушателей Франческо, и недовольно подумал: «Стоило нам здесь появиться, как все сразу же возжелали втянуть нас в свои тёмные дела. Неужели они не могли решить всё сами, без постороннего вмешательства? И какая от нас может быть помощь — мы же понятия не имеем о творящемся здесь, если не считать имён хозяина замка и его детей да моего личного смутного ощущения, будто в этом великолепном Ренне не всё ладно».

Человек, интересовавший сэра Гисборна, словно услышав его размышления, обернулся и еле заметно кивнул в сторону двери — не входной, а другой, спрятанной за занавесями в самом тёмном углу зала, и позволявшей очутиться на лестнице, выводящей в верхний двор. Что ж, обещания надо выполнять, кроме того, Гая крайне интересовало, какими секретами намерен поделиться с ним и Дугалом один из братьев де Транкавель, носивший весьма непривычное для английского слуха имя — Хайме.

…Он поджидал их на деревянной галерее, опоясывающей второй ярус донжона, спрыгнул с высоты человеческого роста и безукоризненно приземлился, слегка рисуясь своей ловкостью. Звонко щёлкнули каблуки о гладкие плиты двора, неизвестный замер, покачиваясь на слегка согнутых ногах, похожий на опасного хищного зверька, готового при любом движении как улизнуть, так и осторожно подойти поближе. Выглядел он не старше Франческо, и даже в наступающих сумерках Гай с удивлением разглядел, какой настороженный взгляд устремлён на них. Взгляд уже немолодого человека, привыкшего жить с чувством постоянного страха за свою жизнь и наполненного подозрением ко всем людям мира.

— Хайме де Транкавель, — отрывисто представился незнакомец, внятно произнося каждое слово, как свойственно лишь недавно освоившим чужой язык людям.

— Простите, а сколько вас всего? — с издевательской вежливостью осведомился Мак-Лауд. — Кого тут не встретишь, сразу заявляет, мол, я — де Транкавель…

— Семеро, вместе с женой Рамона и её братом, — Хайме принял вопрос всерьёз, то ли не заметив, то ли не обратив внимания на скрытый намёк. — Отец, Рамон, Тьерри, я, наша сестра Бланка, мадам Идуанна и Гиллем де Бланшфоры. Вас я знаю. Вы из Англии, едете в Палестину.

— Просто удивительно: мы тут не знакомы ни с кем, зато нас знают все, — на шотландца опять напал стих болтливости. — Гай, вдруг мы уже успели прославиться на весь белый свет и не заметили этого?

— Уймись, — посоветовал компаньону сэр Гисборн и обратился к снедаемому нетерпением Хайме: — Допустим, вы нас знаете, мы вас теперь тоже. О чём вы хотели поговорить?

— Не сейчас. Не здесь, — молодой человек резко оглянулся, раздражённо смахнув упавшие на лицо длинные чёрные пряди («Неужели они до сих пор соблюдают традицию Меровингов? — мельком подумал Гай, вспомнив легенду о древних королях франков. — Не стригут волосы, дабы не потерять могущества?»). — Вас пригласили на это сборище, которое они именуют quodlibet, да?.. — он вдруг сбился, дёрнув углом рта и с внезапно прорезавшимся акцентом пробормотал: — Cerdo de mierda, почему я должен вам верить? Вы ничем не отличаетесь от всех прочих… — он попятился к всходу на галерею. — Я не знаю… Если это ловушка, мне не можно…

— Нельзя прожить жизнь, не доверяя никому, — без обычной насмешливости сказал Дугал. Хайме пристально уставился на гостя, точно услышав некое откровение, и вдруг торопливо зачастил, путая норманно-французские слова с выражениями из незнакомого Гаю языка: