— В ближайшее время их станет ещё больше, — Бланка забрала из ниши почти выгоревшую лампу и остановилась, склонив черноволосую голову набок и над чем-то задумавшись. — Послушай, как нам поступить с отцом Ансельмо?

— Никак, — быстро ответил Тьерри. — Он не должен ничего заподозрить, и вдобавок он нам понадобится. Вместе с папашей — до определённого срока, и Рамоном, если он ещё не отдал концы, — он повернулся и сделал несколько шагов вверх по широким ступенькам лестницы, когда сестра вновь окликнула его:

— Мне кажется, в замок опять наведывался Лоррейн. Я не уверена, но прошлой ночью мне послышался его голос. Неподалёку от библиотеки.

— Он пел? — тревожно спросил Тьерри. Бланка кивнула. — Опять про Альби? — Новый кивок. — Чёрт, он появляется всё чаще и чаще… Кажется, нам надо поторапливаться с нашими планами.

— Тьерри, — девочка догнала брата и остановила, требовательно дёрнув за рукав. — Тьерри, я давно хотела спросить… Кто он, я имею в виду Лоррейна? Он приходит и уходит, когда захочет, но стражники на воротах клянутся, что не впускали его. Он, кажется, не стареет и не умирает, и старики в Куизе пересказывают, как он пел на днях рождений их отцов…

— Я не знаю, mi corazon,[41] — очень ласково сказал Тьерри. — Единственное, что мне доподлинно известно: всё предсказанное этим проходимцем имеет неприятнейшее свойство сбываться. Меньше всего я хотел бы, чтобы ты, или мои дети, или дети наших детей, проснувшись однажды утром, увидели вокруг себя мир его предсказаний.

— Отец Ансельмо говорит: ты лелеешь свою гордыню и не желаешь смириться с тем, чего не избежать, — задумчиво протянула Бланка. — Он прав?

— Старый лис может плести любую чушь, которая ему вздумается, при условии, что не станет вылезать из своего пергаментного логова и путаться под ногами, — огрызнулся Тьерри. — Если он считает, будто забота о своём доме и своей земле есть гордыня — прекрасно, я это как-нибудь переживу. Не желаю, чтобы история нашего рода закончилась, как в стихах мэтра Бернардо… помнишь начало?

— отзвук чеканных латинских слов, произнесённых девочкой, звонкой россыпью прокатился вниз по лестнице. — Ты его имел в виду?

— Именно. Не хотелось когда-нибудь услышать: «Est ubi gloria nunc Meroveus?»[43]

— Она с нами и в нас, — серьёзно сказала Бланка, и, подняв руку с лампой, описала в воздухе бледно сияющий полукруг. — Она повсюду. Мы сумеем её возродить. Кстати, Бернардо из Морлано заканчивает эти стихи обнадёживающими, хоть и меланхоличными словами — пускай роза увяла, но слава её имени, само слово «роза», осталось в вечности.[44] Как знать — может быть мы и увянем, как сей цветок, однако имя пребудет вечно. Надеюсь, хоть в это ты веришь?

— Да, — почему-то шёпотом произнёс Тьерри, и почти одновременно с его словами лампа с печальным фуканьем погасла. Оказавшись в полной темноте, девочка растерянно взвизгнула. — Бланка, не пугайся. Стой на месте, сейчас я найду тебя.

Ширина коридора составляла не больше двух шагов, но Тьерри пришлось потратить какое-то время, пока он не наткнулся на послушно замершую возле стены девочку, судорожно ухватившую его за руку.

— Знаешь, что я собираюсь сделать, как только выдастся хоть один свободный день? — раздражённо бросил он. — Пригоню сюда десятка два каменщиков, чтобы раз и навсегда заложить этот треклятый проход! Этот и все остальные!

— Мессиру де Гонтару это вряд ли понравится, — робко заикнулась Бланка.

— Плевать. Здесь не его владения. Я бы с величайшим удовольствием отказал ему от дома, но сама понимаешь…

— И ещё надо наконец перестроить галерею Призраков, — напомнила девочка. — Хватит с нас потусторонних голосов и загробного воя по ночам! Ты отберёшь у отца ключи?

— Отберу, — пообещал Тьерри. — Пора всерьёз заняться Ренном, а то он слишком много себе позволяет. Замок для людей, а не люди для замка — так было, так и останется.

Брат и сестра де Транкавель, крепко держась на руки, поднимались вверх по вытершимся от времени ступеням, и вскоре далеко впереди замаячил еле различимый золотистый огонёк, означавший распахнутую дверь и порог, за котором начинался сложный, но привычный мир людей. Старый замок прислушивался к их шагам и вздыхал, роняя капли смолы с отгорающих факелов. Молодые всегда несут с собой перемены — к добру ли, к худу… Что ж, пусть поступают, как знают. Их победы и поражения — всего лишь немолкнущий шелест ветра в камнях его бастионов.

Изабель и Гай, ошеломлённые столь внезапной сменой обстановки, не успели ничего сообразить, когда на них налетел захлёбывающийся от восторга вихрь. Франческо тормошил их, убеждаясь, что перед ним не порождения этого мёртвого мира, пытался расспрашивать и одновременно рассказать о своих бедствиях, сбиваясь с норманно-французского на итальянский и, выдохнувшись, замолчал, просто обняв своих внезапно появившихся из ниоткуда попутчиков. Так они и стояли — крохотный островок людского тепла посреди пепельного моря останков, и в глубине души сэр Гисборн вдруг осознал простую мысль: иногда никакие слова не в силах заменить простое человеческое прикосновение. Неважно, что они по-прежнему не достигли выхода из подземелий, что потрескивающие под ногами непонятные предметы до странности напоминают иссохшие кости. Промыслом Божьим или собственной настойчивостью они сумели отыскать друг друга, и трое из их четвёрки сошлись на пустынной равнине под равнодушным небом.

«Отныне мы не просто случайные встречные, вынужденно связанные взаимными обязательствами и данными словами, — с пугающей, холодной отчётливостью понял Гай. — Мы — нечто большее, чем друзья или даже побратимы по крови. Неужели Вечный Лжец говорил правду, называя нас песком в жерновах времён и событий? Нам не дано разорвать создавшийся круг, пока — хотим мы того или нет — не завершится создаваемый нами апокриф и не прозвучат последние слова. Тогда наступят тишина и покой, но, скорее всего, мы этого не увидим».

Он не знал, посещали ли подобные мысли головы Изабель или Франческо, но, судя по изменившемуся и тревожному выражению их лиц, и тому, с какой силой стиснулась лежавшая на его плече ладонь девушки, эти невесёлые размышления принадлежали не только ему одному.

— Мы справимся, — непривычным, сдержанным и в то же время уверенным голосом произнёс Франческо, и вдруг, подняв голову, глянул куда-то за спину Гая, захлопал ресницами и растерянно произнёс: — Ой…

Сэр Гисборн торопливо оглянулся, нашаривая рукоять меча и пребывая в твёрдой уверенности, что к ним приближается некое жуткое чудище. Вместо этого он узрел человека высокого роста, неспешно шагающего через равнину. При каждом его шаге взлетали крохотные облачка серой пыли, и Гай вдруг подумал, что, обернись он мигом раньше, он бы успел заметить возникший прямо из воздуха скальный выступ и человека, спрыгивающего вниз с ловкостью и грацией, доступной только рождённым в горах…

— Эй, вы чего? — озадаченно спросил Дугал Мак-Лауд, останавливаясь шагах в десяти от замершей компании, таращившейся на него во все глаза. — Я не призрак и не кусаюсь. Да что с вами, в самом деле? Я немножко опоздал, но, честное слово, не по своей вине.

Изабель неразборчиво и радостно завопила, гибко вывернулась и понеслась навстречу последнему недостающему звену в их живой цепи. Дугал отклонился назад, на лету подхватил прыгнувшую на него девушку, и двинулся дальше, без труда удерживая брыкающуюся Изабель на сгибе левой руки. Ему оставалось пройти всего ничего, но воскресшая наблюдательность Гая честно выполнила свой долг, собрав за эти краткие мгновения разрозненные мелочи, соединив их в целое и предоставив сэру Гисборну самому делать выводы.