Гунтер, почитавший себя изрядным знатоком правил жизни и поведения раннего Средневековья, тотчас пустился в расплывчатые описания, из коих следовала одна-единственная мысль: существование в двенадцатом веке складывается из таких вот мелочей — как и сколько заплатить в трактире, надо ли целовать руку всем священникам или только епископам с кардиналами, как к кому обращаться, как осознавать свой статус на местной социальной лестнице и вести себя соответственно занятой ступеньке.

— Ясно, — подвёл итог Казаков. — Психология, менталитет, расстановка акциденций и определение дефиниций. В точности по Умберто Эко. Медиевистика и семиотика.

— Чего? — вытаращился Гунтер. — Ты откуда у нас такой умный? И кто такой Эко?

— Итальянский писатель. Он во время Второй мировой ещё ребёнком был, поэтому ты о нём не слышал. Мне бы сейчас томик «Имени Розы», тогда бы наверняка выкрутился… Замечательно человек о Средневековье писал, только оно у него какое-то мрачноватое получилось, без всяких этих ваших чудес. Ну признайся, ты, небось, со шнапсом перебрал, когда чёрта видел?

— К тебе заявится — посмотрим, что тогда запоёшь, — мстительно сказал Гунтер.

— Арию Фауста, — гыгыкнул Казаков. — Хотя я её не помню. А «Люди гибнут за металл» — из другой оперы или из той же? И вообще, ко мне, полнейшему «унтерменшу» с твоей немецко-фашистской точки зрения, дьявол являться не может. Кто я такой, в конце концов?

— Ещё одна фигура на шахматной доске, — совершенно серьёзно проворчал Гунтер. — Хочешь — верь, хочешь — не верь, но, по-моему, этот старый козлище попросту развлекается, наблюдая за нами. Ему интересно следить за новой ситуацией. Он мне сам признавался, что случай переноса во времени человеческой плоти с заключённой в ней бессмертной душой произошёл впервые и больше не произойдёт никогда. Понимаешь? Вселенная устроена по определённым законам.

— Постой, постой! — сдвинул брови Казаков. — Вот даже как?.. Допустим, я тебе верю. Герберта Уэллса читал? «Машину времени»? Я тоже. Он вроде бы жил в самом начале века… Не прав был старик. И его последователи тоже. За шестьдесят лет, которые нас с тобой разделяли в Ха-ха веке, технический прогресс ушёл вперёд настолько, что ты и представить себе не можешь. Атомная бомба, прокладки «Оллдейз» компьютеры, американцы на Луну летали…

— Да ну? — ахнул Гунтер. — И что?

— Ни хрена там нету, вот что… Пусто. Большой пыльный булыжник. Ты дальше слушай. Если путешествие в ограниченном пространстве, замкнутом, скажем так, нашей Солнечной системой, вполне возможно, а при желании можно лететь и дальше, то перебороть время, основной стержень, на котором держится Вселенная, не удалось пока никому, да не удастся вообще. Научный факт. Никаких путешествий во времени — ни назад, ни вперёд. Каждый живёт там, где ему положено. Кроме нас с тобой, двух дебилов. Мораль ясна?

— Куда уж яснее, — Гунтер вытащил ещё одну сигарету из зелёной пачки и прикурил от уголька. — И сам на эту тему думал, и все, кто только мог, подсказывали. Если произошёл столь невероятный прецедент, если ради нас на какое-то время были изменены основополагающие законы мирозданья, то это не случайно!

— Параноик. Клинический случай. Полбашки отстричь, — Сергей сощурил глаза и нехорошо заулыбался. — Мирозданье ради него меняют. Гы! Твой глючный чёрт что говорил? Во-о!.. Случайность. Аномалия. Воздействие хаотического фактора. Два гы-гы! Мы просто потерялись. Ошибка в работе небесной канцелярии. Какой-то похмельный архангел, отвечавший за техническое обеспечение проекта, ткнул не ту клавишу. Три раза гы-гы-гы! Файлы вместо того, чтобы уйти в соответствующую директорию или в корзину, отправились в сеть и осели на каком-то захолустном сервере, никому не нужные и никому не понятные.

— Что за бред ты несёшь?

— А, извини. Это не бред, а разбор ситуации с точки зрения ребёнка компьютерного века. В общем, если приводить более понятные для тебя формулы, наши учётные карточки просто нечаянно смахнули со стола, они попали в корзину для бумаг, а потом на помойку. И никаких высоких дел тут для нас не предназначено. Есть, правда, один вопрос — почему именно мы? Опять можно свалить на фактор случайности — мы были в одной географической точке, когда случилась авария на небесах. Но если это не так, и Господь Бог наметил конкретно тебя и меня? Просто не верю. Уж прости, но мы настолько разные… Ты вот всю жизнь повязку со свастикой на рукаве носил…

— Не носил! — искренне возмутился Гунтер. — Я не член партии Гитлера! А в войсках такие повязки носят только ребятки из СС, и то не все!

— Какая разница, чей конкретно ты не член… Извини. Я имею в виду, что потенциально ты для меня — враг. Хотя клал я с пробором на эту высокую политику, слишком давно было.

— То есть как — враг?

— Да очень просто, — поморщился Казаков и, подумав, тоже взялся за сигарету. — Тебе приказали бы бомбить Москву или Петербург, что бы ты стал делать?

— Выполнял бы приказ, — уверенно ответил Гунтер, и вдруг осёкся. — И вообще, при чём здесь Петербург? Германия и Россия — союзники. Доктор Геббельс каждый день трубил по радио! Воевали против Польши вместе — в газетах было полно фотографий германских и русских офицеров, встретившихся на новой границе…Я в Россию ездил, с нашей военной делегацией. Всё было очень хорошо, нас отлично принимали. На банкете за здоровье вашего фюрера, Иосифа Сталина, пили…

— А двадцать второго июня сорок первого года что случилось? — подался вперёд Сергей, но мигом остыл: — А-а… ты ж не дожил. Тогда — пока что не враг. И вообще, зачем говорить о прошлом, в смысле о будущем, когда мы с настоящим разобраться не можем? Вот скажи, ты определил свою стратегию жизни здесь?

— Определил, — не без вызова ответил германец. — Выполнять свой долг.

— Перед чем, вернее, перед кем? — несказанно поразился Казаков. — Перед своей страной? Богом? Перед… кто у вас, в Германии, сейчас правит, Барбаросса? Перед ним, что ли? Перед этом гандоном штопаным — рыцаришкой пятнадцати лет?

— Ему семнадцать вообще-то, — мрачно заметил Гунтер. — Не забудь, они взрослеют гораздо раньше нас. Если тебе угодно — перед всеми. И перед собой.

— Клиника, — вздыхая, повторился Казаков. — Тут, наверное, какая-то зараза в воздухе. И от неё люди крышею едут, рыцарями становятся. Блин, тоже стану однажды рыцарем… С гербом. Золотой рыбий скелет в зелёном поле, усеянном кучками навоза, подойдёт как нельзя лучше. Учитывая отпетое рабоче-крестьянское происхождение. Ладно, это лирика. Да пойми ты, немчура, наша стратегия, тактика, а также то, что именуется учёным словом «концепция», выражается в одном-единственном принципе: выживание. Повторить по слогам? По-английски, по-французски? На хинди? На идиш? Вы-жи-ва-ни-е!

— Угу, — Гунтер меланхолично рассматривал угольки костра, и спросил почему-то: — У вас проказу научились лечить?

— Нет, в том-то всё и дело — помотал головой Сергей. — Я в медицине не очень секу, однако знаю, что сульфоновые препараты проказу только сдерживают, но не излечивают. Так что эта милая болячка и в двадцать первом веке вовсю существует. Здесь лепрозных бактерий не в пример больше. Добавим остальные прелести: чума, оспа — у нас с тобой, слава Богу, от оспы прививки? — любые виды дизентерии от грязной воды. Дифтерия, сибирская язва, сап. На югах — малярия, хотя мы, в отличие от многих средневековцев, знаем про кору хинного дерева. Одно хорошо — сифилис из Америки пока не завезли. Представь теперь, что ты попил пивка из кружки, только что использованной прокажённым! И это только один параметр угрозы выживанию. Дальше рассказывать?

— Вот дерьмо! — чуть раздражённо бросил Гунтер. — Я как-то об этом не задумывался. Ел, пил, жил. Как видишь, живой пока. И здоровый, если насморка не считать. Без сомнения, опасностей множество. Дело в другом. Мы о них знаем. Кто предупреждён — тот вооружён. И у нас гигантское преимущество перед жителями этого века.

— Ну тебя на хер! — возмутился Казаков. — Какое? Фантастики обчитался? Лекарств нет, современного оружия — кот наплакал. У тебя, любопытно, сколько патронов осталось? Во-во. Я потом интересу ради списочек составлю. У меня в вертолёте есть обязательная аптечка, но, как думаешь, надолго её хватит? Положим, мы знаем больше, чем все тутошние. Но знания наши, окромя уважаемого во все исторические эпохи зубодробительного искусства, абсолютно непригодны.