Однако ничего не изменилось, разве только к худшему. Ричарду очень хотелось получить славу освободителя Гроба Господня. Не слушая материнских возражений, король выкачал из Англии гигантскую сумму денег, разорив не только государственную казну, но и пустив по миру дворянство, купечество и крестьян. Англия для него словно не существовала. Ради мечты, сияющей ореолом святости, Ричард забыл о том, что он король, окончательно превратившись в воина. Если бы Элеонора Аквитанская вовремя не вмешалась, взяв управление страной в свои руки и назначив первейшими министрами младшего сына — принца Джона, и Годфри Клиффорда, то Ричард потерял бы корону в результате баронского бунта. Восторг и истовость времён Первого Крестового похода давно прошли, большинство подданных стремились жить спокойно, увеличивая своё благосостояние, а значит, и усиливая государство.

Ричард не желал слышать о спокойствии. Он хотел воевать. И первым должен был войти в Иерусалим.

Мечта начала исполняться. Флот английских крестоносцев наконец-то покинул континентальную Европу. Первая остановка планировалась на Сицилии, после — на Кипре, а затем…

По замыслам Ричарда, уже к Рождеству 1189 года знамя Плантагенетов должно было развеваться над Святым Градом.

Действительность, как всегда, вносила свои незаметные коррективы.

— Господи, да в чём же я виновата? Простите меня, шевалье, и вы, господа оруженосцы… Я понимаю, что принцессе так не пристало…

Беренгария плакала. Наследница наваррского короля сидела на каменном уступчике набережной и поминутно вытирала слёзы льняным платочком со своим вензелем. Сэр Мишель, Гунтер и Сергей, топтавшиеся рядом, чувствовали себя полными болванами, ибо поделать ничего не могли, да и помочь, в сущности, тоже. Ещё одна красивая легенда Средневековья в глазах Казакова разбилась на мелкие осколки, склеить которые уже было невозможно.

— Такой позор! — Беренгария всхлипнула и было видно, что воспитанная в горах Наварры принцесса ничуть не ломается. Ей действительно обидно и больно. — Как на меня будут смотреть сегодня вечером!

Сэр Мишель промычал что-то невнятное, долженствующее обозначать нечто наподобие «я ваш верный слуга», а Гунтер благоразумно промолчал. История, приключившаяся час назад, ему очень не понравилась. Взять бы этого Ричарда, отвести в тёмный угол да самым некуртуазным образом начистить рыло. Нельзя же так обращаться с женщиной, а тем более — с невестой!

— Беренгария, — неожиданно подал голос Казаков и принцесса, на мгновение позабыв своё горе, приоткрыла рот. По всем правилам этикета, к королевской дочери нельзя обращаться напрямую, а только по титулу. Даже старая Элеонора на людях называла Беренгарию «сударыня дочь моя». Впрочем, какая теперь разница? И не стоит забывать, что этот мессир отчасти варвар и не знает европейских обычаев. — Беренгария, послушайте меня. Вы боитесь идти на ужин?

— Боюсь, — призналась принцесса, тоже решив отступить от непреложных канонов поведения — ни в коем случае нельзя признаваться в дурных чувствах. — Меня высмеют. Сударь, вы же видели — он оскорбил меня перед благороднейшими дворянами!

— Если эти дворяне — благороднейшие, — медленно сказал Казаков, — они промолчат и никому не расскажут. А сами осудят поведение вашего… кхм… жениха. Если вы не хотите идти на приём к Танкреду, не ходите. Скажите, что у вас… понос.

Беренгария слабо улыбнулась. Наконец-то!

— А ещё, — встрял сэр Мишель, — обязательно расскажите обо всём королеве-матери. Ричард будет принуждён извиниться. Я многое слышал об Элеоноре — Ричард боится её пуще смерти.

— Хорошо же знакомство будущих супругов, начинающееся с извинений, — вздохнула принцесса, старательно созерцая белые гребешки волн, ударяющих в набережную, чтобы эти любезные молодые мессиры не видели слёз в её глазах. — Впрочем, я сама виновата в произошедшем. Если бы меня представили сегодня вечером в соответствии с этикетом двора, он не посмел бы… сделать… сказать…

Тут Беренгария не выдержала и снова разрыдалась. Теперь более от злости.

История вышла простая и донельзя неприятная. Неф английского короля, войдя в гавань, значительно замедлил ход, и лодка могла приблизиться к его борту. Ричард, большой любитель позёрства, едва только не забрался на носовое украшение корабля в виде головы морского змея, и обозревал оттуда приближающуюся Мессину, явно воображая себя новым воплощением Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и Боэмунда Гискара[55] в одном лице. На палубе нефа присутствовали и его сподвижники — герцог Йоркский, сын шотландского короля Эдвард, Ланкастеры, граф Анжуйский, граф Солсбери, герцог Людовик де Алансон — лучшие семьи Британии и Аквитании… Виднелись пышные одежды епископов и кардиналов из свиты Папы Климента, но сам святейший понтифик не показывался — Папа был человеком очень пожилым и плохо переносил морские путешествия.

Пышно, сверкающе. Очень впечатляет. Колышутся на ветру знамёна, над которыми главенствуют полотнище с золотыми леопардами и шафранно-жёлтый флаг с изображением ключей святого Петра. Король Танкред может гордиться — никогда доселе Сицилия не видела столь блистательного сообщества.

— Свихнуться можно, — яростно шептал под нос Казаков на русском. — Разбудите меня, я сплю! Такие зрелища следует проводить по профилю белой горячки. Эх, телевизоров и видеокамер не придумали! Эксклюзивный материал! Для любое историческое кино по сравнению с этим — голимая туфта!

…Если бы Ричард понял, что происходит и подыграл Беренгарии, получилась бы сцена, достойная пера менестреля Кретьена де Труа, собирателя легенд о временах короля Артура и Круглого Стола. Прямо-таки эпизод из рыцарского романа. Влюблённая и страдающая невеста, сопровождаемая верными, но целомудренными паладинами, подвергая опасности свою драгоценную жизнь, вышла в море, дабы первой увидеть своего возлюбленного. Получилось вовсе наоборот. Как потом высказался Казаков, рыцарский роман сгорел в огне камина, заместившись сценой из жизни каких-то непонятных для Гунтера (категорически незнакомого с молодёжными движениями конца XX века) pankov.

Беренгария, не без труда удерживаясь на ногах в раскачивающейся лодке, самым драматичным манером извлекла платочек, которым позже утирала глаза, и в соответствии со всеми законами куртуазии окликнула Ричарда:

— Я счастлива приветствовать вас, мессир жених мой!

Поначалу король вообще не обратил на неё внимания, но, когда Беренгария повторила возглас, Ричард наконец повернулся. Как его и описывали все хроники, он оказался высоким, весьма широкоплечим и светловолосым человеком, выглядящим на двадцать семь или двадцать девять лет, хотя сейчас ему было тридцать два. Лицо мужественное и красивое, золотые кудри вьются, глаза тёмно-серые и округлые.

— С каких это пор я стал женихом портовых шлюх? — процедил Ричард. — Милая, у вас и так уже трое избранников в лодке, не считая простеца на вёслах.

— Вы… вы не узнаёте меня? — Беренгария от обидной неожиданности заговорила медленнее.

— Невозможно помнить всех публичных девок! — донеслось с нефа. Со стороны свитских раздались смешки. И Ричард вдруг запнулся. Он узнал. Он был знаком с Беренгарией, хотя видел её всего один раз в жизни. Однако теперь отступать было поздно.

— Убирайтесь! — высокомерно бросил король и отвернулся. Беренгария успела уловить непонимающе-изумлённый взгляд стоявшего позади короля графа Анжуйского, её близкого родственника и друга короля Санчо. Неф прошёл дальше к пристани, обогнав лодку.

Принцесса, разумеется, уверила себя, что Ричард намеренно хотел её оскорбить, и вначале не понимала, что произошла досаднейшая ошибка. В последнем Беренгарию долго и старательно убеждал сэр Мишель вкупе с оруженосцами, но всем понимали — король всё-таки узнал свою наречённую, и не желая испортить впечатление о себе перед собравшимися в порту горожанами и наблюдавшими за прибытием нефа со своих кораблей подданными Филиппа, не стал извиняться. Хотя, если рассудить, его рыцарской чести не повредил бы красивый жест: Ричард мог броситься с корабля в волны, подплыть к лодке и заключить будущую супругу в крепкие объятия. Лэ о столь прекрасной встрече разнеслось бы по всей Европе за неделю. Одна беда — король Англии не умел плавать.