Казаков бросил взгляд на Беренгарию, и, увидев, как та кивнула, соглашаясь с Элеонорой, побрёл искать Гунтера с Мишелем.

С ним раскланялись только Роже де Алькамо и Гильом, мгновенно узнавшие оруженосца сэра Мишеля. Остальные просто не обращали внимания на незнакомого дворянина в наваррских цветах.

— Простите, сударь, — Казакова вдруг окликнул бородатый господин в жёлто-красном. — Мы не знакомы?

— Не имею чести, — процедил сквозь зубы Сергей.

— Педро Барселонский, — представился бородач, выглядевший лет на сорок. — Дядя принцессы Беренгарии. Я прежде никогда не видел вас в свите моей племянницы.

— Спросите обо мне у Элеоноры Аквитанской, — быстро ответил Казаков и поскорее нырнул в толпу, не желая развивать разговор. Дон Педро всё-таки был графом и наперечёт помнил всех приближённых своего брата Санчо. Нет ничего хуже, чем нарваться на заботливого дядюшку, который мигом начнёт выяснять, что за верный паладин появился у любимой родственницы?

Мелькнули режущие глаза красно-сине-золотые одежды аквитанских вассалов — вот и Гунтер с Мишелем. Стоят в пёстром кругу господ, столпившихся рядом с тем самым смазливым юношей, что сопровождал Ричарда в церкви. Ну конечно, и Львиное Сердце здесь.

Только сейчас Казаков сумел рассмотреть легендарного английского короля во всех подробностях. Высок, не меньше метра девяносто, и без сомнений невероятно силён. Волосы схвачены золотым шнурком, в цвет кудрей — такие обычно называются «соломенными». Черты лица крупные и резковатые, что, правда, отнюдь не убавляет своеобразной диковатой красоты. Женщинам такой рыцарь должен безумно нравиться. Потому и сгрудился вокруг короля целый сонм девиц на выбор: француженки, сицилийки, бургундки… Казакову пришло в голову сравнение с появлением на людях кинозвезды. Всё то же самое, только автографы не просят, зато в один голос канючат: «Мессир Бертран, ваше величество! Спойте, мы вас умоляем!»

Казаков, желая подтвердить свои подозрения, протолкался к Гунтеру, невежливо распихивая локтями восхищённых поклонников, и, потянув германца за рукав, спросил:

— Это кто с королём?

— Бертран де Борн, европейская знаменитость, — по-английски ответил Гунтер, не желая, чтобы его поняли окружающие. — На мой взгляд, редкостный вертопрах, но, как говорят, чертовски талантлив. Если он перестанет ломаться, это утверждение можно будет проверить.

Ричард, приобняв Бертрана за плечи, насладился восторгом гостей, окруживших первого рыцаря и первого менестреля, и наконец, что-то зашептал на ухо фавориту. Бертран де Борн снова покривил тонкие губы, однако вытянул из-за спины роскошную кипарисовую виолу.

— О чём? О чём должно гласить новое лэ мессира Бертрана? — голос короля оказался излишне глубок — грубоватый бас лондонского пивовара, способного и поговорить на философические темы, и прикрикнуть на разбуянившихся в трактирном зале оксфордских вагантов. — Куртуазная любовь? Древние легенды? Битвы в Святой земле? Или нравоучительная баллада?

Общество заколебалось. Куртуазная любовь — замечательно, но старо, предания ушедших лет известны всем и давным-давно, к чему слушать новый перепев баллад Кретьена де Труа? Нравоучений же хотелось меньше всего.

— Про Святую землю! — вдруг выкрикнул осмелевший сэр Мишель. Его шумно поддержали — тема Крестового похода в этом году пользовалась наибольшей популярностью.

— Show must go on, — очень тихо высказался Казаков и добавил по-русски, чтобы даже Гунтер его не понял: — Вообще-то Ричарду не мешало бы узнать, что привело к безвременной кончине Фредди Меркьюри…

Бертран де Борн осмотрел длинный гриф двенадцатиструнной виолы, и, наконец, соизволил взять первый аккорд. Звук получался глуховатым — металлических струн в эти времена не знали, и выделывали их из бараньего кишечника. Песенка же оказалась вполне неплоха: мэтр Бертран подтвердил своё право именоваться одним из лучших менестрелей Европы.

«Вдохновенно, — подумал Гунтер, который, в отличие от Казакова, в точности понимал текст. — И голос у Бертрана хороший. Профессионал остаётся таковым даже в двенадцатом веке. Жаль только, инструменты не слишком добротные».

Благородные дворяне внимали, затаив дыхание, молодёжь смотрела на трубадура самыми восторженными глазами, а король Ричард улыбался, но улыбка его выглядела несколько натянутой. Ричард и сам сочинял куртуазные лэ и героические баллады, однако великой славы Бертрана пока не достиг, предпочитая держать при себе знаменитого поэта и складывать песни вместе с ним. Однако разделять с кем-то славу — ещё не значит владеть ею полностью. Зато приближённый к королю Англии песнопевец бросает тень своего величия и на трон…

Бертран де Борн взял более низкие аккорды, и начал петь потише, явно показывая контраст между первой и второй частями баллады:

Финальный жест был красив, и, судя по всему, отработан долгим опытом: Бертран в последний раз прошёлся пальцами по струнам виолы, завершил песню тишайшим и очень грустным аккордом, и картинно уронил голову на грудь, тряхнув тёмными волосами.

Аплодисментов не последовало — радостно хлопать в ладоши в нынешние времена ещё не научились. Поощрением поэту служили долгие вздохи благородных девиц и воодушевлённые вопли молодёжи, превратившиеся в слитное «У-у-у!»

— Идёмте же к столу, господа! — пресёк Ричард попытки собравшихся потребовать новую песню. — У нас полная ночь впереди!

— А вас, ваше величество, — вполголоса и довольно язвительно буркнул де Борн, — ждёт очаровательная невеста…

Началось действо, в последующих эпохах получившее наименование «торжественной части». Гости расселись по местам. В центре королевского стола, конечно же, восседал Танкред Гискар, повелитель Сицилии. С лица молодого, но уже побывавшего самых серьёзных битвах короля не сходило озабоченное выражение, даже длинный шрам на правой щеке побагровел. Надо полагать, Танкред беспокоился: всех ли гостей устроили, всем ли достались места за столами, хватит ли угощения?..