— На вечере, так на вечере, — кивнул сэр Мишель. — Пошли, Джонни.

Когда лошади были привязаны к коновязи у ворот епископа, они вдвоём прошли к собору, поднялись по ступенькам мимо монахов и нищих, занимавшихся одним делом — первые требовали пожертвований в пользу Святой Матери Церкви и крестового воинства, вторые — исключительно для себя лично. Гунтер принципиально не подал ни тем, ни другим — и так за день потрачено денег больше, чем зарабатывает какой-нибудь ремесленник за год. Красильщик, например, взявшись изобразить на щите сэра Мишеля герб Фармеров, стребовал четыре монеты серебром… И то заказ будет готов лишь завтра на рассвете.

Церковная обстановка мало изменилась за семь с половиной столетий, это Гунтер понял сразу, едва лишь они с Мишелем вошли под арку и их окутала пахнущая благовониями полутьма. Вперёд, к алтарю, протискиваться пришлось бы долго, благо народу собралось преизрядно, поэтому сэр Мишель остановился неподалёку от входа. Видимо, горожане, прознавшие, что мессу будут служить как высший духовный пастырь Руана, так и глава церкви всего Английского королевства, явились не только на службу, но и с целью поглазеть на неожиданного гостя.

Сэр Мишель, моментально включившийся в общее действо, был занят лишь молитвами, а Гунтер, слишком заинтригованный происходящим, начал осматриваться. Всё почти как в старом добром двадцатом веке, разве что скамей нет да освещение, разумеется, не электрическое — кроме падавшего из высоких узких окон сквозь витражи света, ещё горело множество свечей в подвешенных на толстых цепях массивных люстрах. Алтарь, на взгляд цивилизованного человека был чуток грубоват, но это с лихвой компенсировалось обилием позолоты, красивой утварью и роскошными одеждами священников. Где-то наверху и слева располагался орган — к сожалению, ни его, ни хора не было видно, но зато звук, слегка сипящий, будто простуженный, прекрасно разносился по всему храму.

Священник, стоявший перед алтарём, показался Гунтеру удивительно знакомым. Германец не сразу догадался, что человек в епископском облачении — не кто иной, как Годфри, граф Клиффорд. На самом деле сыну Генриха Плантагенета куда больше шли меч и кольчуга, нежели расшитая золотом сутана. Однако против королевской воли не попрёшь — Годфри ведь и раньше, при отце своём Генрихе, был епископом, потом сменив сутану на цепь государственного канцлера. Впрочем, канцлером Годфри был только до смерти Генриха II, потом Ричард отправил своего незаконнорождённого брата в ссылку. Но почему теперь Годфри вдруг вознёсся на такие вершины? Гунтер, как и сэр Мишель, очень надеялся выяснить это вечером, после мессы. Вдруг господин архиепископ расскажет?

А вот витражи в церкви были прекрасны… Два длинных, аркообразных окна вытягивались справа и слева от алтаря. На правом красовался покровитель Англии — святой Георгий в лазурном плаще. Всадник увлечённо тыкал копьём в дракона, казавшегося до смешного маленькой и безобидной ящеркой, а красная лошадь драконоборца почему-то косилась на валяющегося у неё под ногами змея с явным сочувствием. Левый витраж представлял изображение архангела Михаила, стоящего в патетической позе и державшего в руках огненный меч.

Внимание Гунтера снова обратилось к алтарю, так как хор закончил гимн «Gloria in exelsis Deo»,[10] после чего архиепископ Годфри, подняв обе руки, благословил паству и возгласил:

— Oremus![11]

Храм погрузился в тишину. Все люди опустились на колени, а Гунтер, замешкавшийся и позабывший обычаи римской церкви, вдруг остался стоять один среди сотен коленопреклонённых прихожан и, только когда Годфри метнул на него с алтаря недоумевающий взгляд, тоже встал на правое колено.

Люди молились в молчании, и германец мысленно просил Небесный Престол только об одном:

«Господи, дай нам согласия, терпимости и смирения! Господи, спаси и помилуй всех нас, рабов твоих Мишеля и Гунтера, и всех друзей их, короля Ричарда, архиепископа Годфри, барона Александра де Фармер, святого отца Колумбана Ирландского и всех прочих людей, с кем мне довелось повстречаться в этом мире…»

Некоторое время ещё играл орган, вскоре Годфри начал читать Коллекту,[12] закончив её словами:

— …Через Господа нашего Иисуса Христа, Сына Твоего, Живущего и Царствующего с Тобой в единстве Духа Святого, Бога, во все веки веков.

— Amen, — отозвался храм. Вечеря была закончена и сэр Мишель, с трудом вернувшийся из горних высей на землю, сосредоточился, вспомнил о насущном и дёрнул Гунтера за рукав:

— Пошли к воротам епископского дома. Годфри явится туда…

«Такое впечатление, — подумал Гунтер с сарказмом, — будто здесь бенефис нашей кинозвезды Ольги Чехофф, а мы, как два поклонника, ждём её выхода и собираемся взять автограф. Надо сходить на рыночную площадь и купить букет. Однако, Годфри наверняка не оценит…»

Когда они пробрались через пустеющие к вечеру торговые лавки к воротам дома епископа Гильома и увидели, что лошади вместе с грузом в целости и сохранности, сэр Мишель снова обратился к стражнику:

— Эй, милейший… Годфри, граф Клиффорд, архиепископ Кентербери и всей Англии дома?

Стражник, мужик уже в годах, с седыми усами и шарообразным брюшком, глянул на рыцаря и сказал недовольно:

— Дома он, сударь. Как прикажете доложить о себе?

— Мишель де Фармер, баронет, Джо… Гунтьер де Райхерт, оруженосец.

«Наконец-то! — хихикнул про себя германец. — По-моему, впервые Мишель назвал меня нормальным именем! Прогресс…»

— А-а! — просиял солдат и кинул на своих взгляд, в котором явно читалось: «Это не заговорщики и не злодеи», — Его святейшество ждёт вас. Прошу пожаловать, господа!

Знаком уважения к гостям послужило то, что их лошадей от приворотной коновязи мгновенно перевели во двор, а один из стражей проследовал впереди, показывая дорогу.

Привыкший к «мрачному Средневековью» Гунтер с изумлением не обнаружил в доме епископа ни тёмных коридоров, ни измождённых слуг или мрачных громил-охранников. Освещённые десятками ярких масляных ламп проходы — кроме тех, где не встречалось окон — были до половины человеческого роста обшиты деревянными резными панелями, а выше, к потолку, затянуты гобеленами с вытканными на них библейскими и военными сценами. Порой навстречу попадались толстые, выглядевшие добродушными монахи с выбритыми на макушке тонзурами, а один раз мимо прошёл даже священник в полном облачении…

«Хочу быть епископом! — подумал Гунтер. — Красивый, удобный дом, разве что без электричества. Так это дело поправимое. Раз уж мне позволено переделывать историю, то почему бы не соорудить генератор и лампочки? Зря меня в лётном училище по физике шпыняли, что ли?»

Сэр Мишель, Гунтер и страж поднялись на второй этаж, распахнулась дверь покоя, за которой открылась скромная комната, устланная ткаными коврами, со столом морёного дуба и несколькими деревянными жёсткими креслами с высокими спинками. В одном из кресел, потягивая вино из серебряного кубка, восседал крупный чернобородый мужчина. Годфри, граф Клиффорд, архиепископ Кентерберийский.

Сэр Мишель блаженствовал. Плохих вин здесь не подавали, на столе встречались исключительно сладкое анжуйское, белое гиеньское да красное кальвадосское. Из-за отсутствия пива никто, кроме Гунтера, не страдал, потому что германцу не очень нравились ароматизированные напитки, наподобие тех, что готовили греки — некоторые вина откровенно воняли смолой, корицей или гвоздикой. Так что Гунтер, в отличие от на глазах раздувающегося от вина рыцаря, больше налегал на еду, тоже изряднейше приправленную всякими специями и несколько пересоленную.

Его святейшество архиепископ решил прежде накормить своих гостей, не утруждая разговорами, да и сам предавался греху чревоугодия с видимым наслаждением. Пока Годфри поглощал громадные ломти кабаньего окорока, Гунтер незаметно разглядывал королевского сына и пришёл к выводу, что историки были правы: призвание Годфри — война и сражения, а не тихая жизнь священника. Обычно в книгах Плантагенетов описывали крупными и темноволосыми, с широкими скулами и большими, далеко расставленными глазами. Разве что Ричард был блондином. Как и сводные братья, Годфри носил короткую окладистую бороду, и вообще, если вспоминать книжные изображения, более походил на принца Джона.