Слушая эти слова, Элеонора рассмеялась. «Какое завоевание? — подумала она. — Какой мир?» Она улеглась на узкую кровать и, скрестив руки на груди, уставилась на луч света, пробивавшийся сквозь полог шатра. Ей вспомнились пророчества Пьера Бартелеми об Апокалипсисе. Неужели все они были частью этого Апокалипсиса? Неужели она на самом деле умерла и находится теперь в аду? Какое отношение имела вся эта жестокость к распятому на кресте Христу? Она, Гуго, Готфрид и другие были похожи на несмышленых младенцев: они отказывались видеть кровавую цену предпринятой ими авантюры. Как будто в насмешку снова раздался свист катапульт, а затем крики осаждающих, на которые откликнулись лучники, находившиеся ближе к стенам; вдруг над всем этим шумом возвысился голос какого-то турка, который нараспев читал молитву. Элеонора поняла, что происходит. В отместку за зверское убийство архидьякона и его спутницы на берег реки выгнали на казнь новую группу пленных. Элеонора начала дрожать, а потом разразилась рыданиями. Вошла Имогена и присела возле ее кровати. Элеонора молча уставилась на нее. Я не заболела, нет, уверяла она себя; наоборот, ей казалось, что именно сейчас она обрела способность все понимать чрезвычайно четко. Она не сводила глаз с еврейки, которая твердо вознамерилась похоронить пепел своих родителей в пределах Святого Града. Элеонора хорошо ее понимала. Однако изменилась даже Имогена. Не Иерусалим сейчас ее интересовал, а Бельтран. Он стал всем в жизни Имогены, ее основной, а не второстепенной причиной идти в Иерусалим. За последние несколько месяцев Имогена отдалилась от нее. Иногда Элеонора замечала, как ее спутница подолгу с интересом за ней наблюдает. О Бельтране она почти ничего не рассказывала, зато довольно часто пыталась вовлечь Элеонору в разговоры о том, что будет после того, как крестоносцы захватят Иерусалим. Но Элеонора игнорировала ее расспросы, предпочитая думать о сегодняшнем дне, а не о том, что будет завтра.

Она так и лежала, уставившись прямо перед собой. Имогена предложила ей вина. Элеонора отказалась, после чего Имогена ушла. Писец Симеон, молча сидевший в углу, потихоньку вылез из шатра и привел Гуго, чтобы тот побыл с сестрой. Гуго стал уговаривать ее выпить вина, которое налила Имогена. Элеонора поддалась его уговорам и почувствовала, как по телу разливается тепло. Она глубоко вздохнула, села в кровати, а потом попыталась встать. Однако Гуго посоветовал ей оставаться в постели.

— Ничего, ничего, все в порядке, — пробормотала Элеонора. Обхватив голову руками, она уставилась на свои потрепанные сапоги из бычьей кожи с присохшей корочкой желтой грязи.

— Нет, с тобой что-то не так, — настаивал Гуго.

— Да, действительно не так, — натужно улыбнулась Элеонора и махнула рукой на полог шатра. — Брат мой, все дело в этих убийствах, крови, мщении, агонии, боли. Неужели это и есть Божий промысел? Неужели мы пришли сюда для того, чтобы Боэмунд завоевал себе землю для нового княжества? Ты же слышал, наверное, что говорят люди: Боэмунд хочет забрать Антиохию себе.

— В этом действительно есть необходимость, — решительно и жестко ответил Гуго. — Сестра, то, что мы делаем сейчас, и вправду отвратительно. Я знаю это. Я уже говорил об этом с Готфридом. И мы дали великую клятву: если Господь Бог отдаст в наши руки Иерусалим и если нам суждено дожить до этого дня, чтобы взглянуть на Святой Лик, то мы учредим святой орден бедных рыцарей, которые примут монашеский обет и посвятят свои жизни защите Божьих людей.

Элеонора с трудом скрыла улыбку. Огонь в душе Гуго разгорался: он уже не разговаривал с сестрой, нет — он проповедовал цели своего собственного Крестового похода.

— То, что ты видишь здесь, сестра, это и есть истина, — продолжал Гуго. — В этой так называемой «Армии Господа» действительно есть люди высокой мечты, но в ней также очень много людей, которые руководствуются самыми низменными страстями. — Он остановился, чтобы перевести дыхание. — Ия имею в виду не только таких, как Жан Волк, Бабуин и Горгулья, но и наших предводителей. Однако здесь, перед градом Антиохия, Господь очистит их всех. — И, все еще поглощенный собственной мечтой, Гуго похлопал сестру по руке и вышел из шатра.

Элеонора тихо рассмеялась ему вслед.

— Уже взрослый, а еще совсем как ребенок, — пробормотала она. — Впрочем, яблоко от яблони…

— Извините, госпожа сестра, это вы о ком? — спросил ее Симеон, с трудом поднимаясь на затекших ногах.

— Да о Гуго, — бросила через плечо Элеонора. — Сколько себя помню, он всегда был проповедником, а я — его паствой.

Подойдя к выходу, она плотнее закуталась в накидку. Подняв полог, Элеонора чуть было не столкнулась с Теодором, который весело усмехнулся и отступил назад.

— Я слышал, у тебя недомогание, — улыбнулся он и протянул ей руку. — Хочешь, поговорим?

Элеонора согласилась, и они погрузились в лихорадочную атмосферу бурлящего лагеря. Под серо-стальным небом возводились шатры и хижины. Главный проезд загородили повозками, чтобы блокировать возможную атаку неприятельской конницы. Пылали костры, на которых булькали чаны с варевом. Вокруг них толпились люди в уже ставших привычными одеждах коричнево-серого цвета. Какой-то кузнец пытался раздуть пламя в горне. Группа наемников-саксонцев острила свои мечи о точильный камень. Рыцарь в ржавой кольчуге вел под уздцы тощую лошадь, старательно обходя веревки, шесты и кучи мусора. Клубился дым и поднимался ввысь. Холодный ветер разносил всяческие запахи: вонь, шедшую из нужников и от коновязи, запахи пота, кожи, горящего дерева и жарящегося мяса. «Отряд нищих» собрался возле повозки, с нетерпением ожидая распределения награбленного добра.

Элеонора и Теодор молча подошли к краю лагеря, где на шестах развевались штандарты и вымпелы. Элеонора уставилась на невысокий гребень земли, который образовывал нечто вроде дамбы перед рекой Оронт. На ближнем берегу лежала куча обезглавленных трупов; из их шей до сих пор сочилась кровь. На гребне растянулась длинная вереница шестов, и на каждом из них высилась голова турка. Шесты расставили так, чтобы их было хорошо видно защитникам города. Элеонора невольно вздрогнула. Теодор обнял ее за плечи. Она не противилась.

— Это только начало, — прошептал он. — После перенесенного голода мы насытились душистым хлебом, инжиром, фруктами и вином. Людям показалось, что это и есть земля обетованная, изобилующая медом и молоком. Но вскоре, Элеонора, нас ожидают новые ужасы. Мы опустошили окрестности дочиста. До Константинополя добираться целую вечность. Мы купались в прудах, нежились в захваченных домах. Но что теперь?

— Такова воля Божья! — прошептала она. Элеонора освободилась от его руки, повернулась к Теодору и посмотрела на него в упор. — Теодор, неужели ты этому веришь? Веришь, что так хочет Бог? Что ему нужны эти болезни, эта жестокость, эти сражения, эта кровь, эти отрубленные головы, эти катапульты? Вспомни о несчастном Адельбаро и его спутнице, которые пошли поразвлечься в лес. Неужели так было Богу угодно?

— Не знаю. — Обычно веселые и добродушные глаза грека были теперь темными и непроницаемыми. — Элеонора, я верю в истины нашей религии, верю в то, что Господь Иисус Христос — воплощение Бога, но я верю также, что настоящая религия — это личное дело каждой души и каждого разума. — Теодор постучал себя по голове. — И больше ничего. Именно здесь, в наших головах и наших душах, находятся и Иерусалим, и Гроб Господень, и Голгофа. Здесь же находится и Священный Лик. И если мы не можем поклоняться ему в наших собственных святилищах, тогда зачем искать его в каком-то другом месте? — Теодор пожал плечами. — Это то, что я недавно понял.

Элеонора вспомнила его слова, когда осада ужесточилась и «Армия Господа» металась, словно стая голодных волков, перед стенами Антиохии. Ноябрь принес частые дожди и гололед. Земля под ногами превратилась в болотистое месиво. По лагерю начал расползаться подспудный страх. Граф Раймунд оказался прав: город надо было атаковать немедленно. Теперь же все изменилось. Яги-Сиан, лопоухий седой правитель Антиохии, учуял слабость осаждающих и послал вестников в Алеппо и Дамаск с мольбой о помощи. Кроме того, его конница совершала дерзкие и жестокие набеги через различные ворота, нанося немалый урон «Армии Господа». Турецкие лучники в сверкающих нагрудниках и цветастых халатах передвигались на низкорослых лошадках. Они держали наготове луки и стрелы, чтобы в любой момент обрушить смертельный град на лагерь противника. А ночью страдания и лишения не прекращались. Турецкие катапульты обстреливали шатры и хижины горящими метательными снарядами. Мучения превратились в агонию. От проливных дождей разбухла река Оронт. Дождь со снегом немилосердно лупил по промокшим изорванным шатрам, и от сырости гнили тетивы луков, портилась пища и приходили в негодность ковры и ткани. Элеонора помогала своим, как могла. Она обходила лагерь, выпрашивая пищу, а потом готовила из этой еды весьма вкусную похлебку.