На этом встреча закончилась.

Через два дня Теодора провели на безлюдный участок крепостного вала возле ворот Святого Георгия. Людей Боэмунда, которые должны были нести дежурство, быстро и без объяснений увели. В одну из деревянных опор моста вонзилась стрела. В озерке света, излучаемого факелом, немедленно появился турок. Подбежав к стреле, он выдернул ее и тут же растворился во тьме.

Утром следующего дня Элеонора, Теодор и Симеон проскользнули смрадными улицами к большому парку, выходившему к Козьим воротам — очень узкой потайной двери приблизительно в шестидесяти ярдах от ворот Святого Георгия. Элеонора, потная и исполненная дурных предчувствий, несла сумки со своими скудными пожитками. Она держала ухо востро, прислушиваясь и присматриваясь ко всем и ко всему: вот собака нюхает труп, лежащий у входа в темный переулок, вот два солдата бьются за корзину с овощами и травами, а вот группа юношей и мальчиков, распухших от голода.

Они поспешили по темной аллее, ведшей через парк. Среди деревьев стояли охранники Боэмунда. Чуть дальше, в скалистой лощине, другие его люди убирали с дороги хлам и вытаскивали запорные бруски из потайных ворот. «Беглецов» ждали три уже оседланные лошади, которых стерегли Гуго и Готфрид в полной боевой амуниции. Они помогли Элеоноре взобраться в седло, прошептали нежные слова прощания и напутствий, а потом Теодор легко и непринужденно, словно ночной призрак, пришпорил своего коня. За ним последовала Элеонора, затем — Симеон. Лошади осторожно ступали между валунами по гальке на дне лощины. Взвизгнула, открываясь, узкая дверь. Какой-то офицер поманил их рукой, и они проехали сквозь потайные ворота. Теодор снова пришпорил своего коня, и все трое поскакали галопом по извилистой тропе, направляясь к узкому мосту через Оронт. И сразу же началась притворная погоня, которую возглавляли Готфрид и Гуго. Солдаты протолкались с криками сквозь ворота и бросились вслед за беглецами, размахивая обнаженными мечами. С крепостного вала лучники выпустили вслед несколько стрел, которые просвистели в опасной близости от всадников. Элеонора словно срослась с лошадью, которая неслась во весь опор, грохоча копытами и мотая головой. Воздух был пропитан сладким трупным запахом, и повсюду на земле валялись тела, а также куски доспехов и оружия.

Крики позади них стихли. Лошадь Элеоноры замедлила бег и пристроилась за лошадью Теодора, стуча подкованными копытами по доскам узкого моста; потом они выехали на скалистую местность, покрытую редкой жухлой травой. Когда они, ведомые Теодором, свернули направо и понеслись галопом вдоль берега реки, эхо, отразившись от крепостной стены, донесло до них чьи-то крики. Увидев группу турецких всадников в развевающихся накидках, которые приближались к ним, Теодор осадил коня, а когда Элеонора и Симеон тоже остановились сзади, он поднял правую руку ладонью вперед и несколько раз отрывисто прокричал, повторяя одну и туже фразу. Турки, злобно поблескивая глазами, окружили их. С боевого пояса Теодора быстро сняли меч и кинжал. Элеонора помахала рукой, разгоняя пыль, набившуюся в рот и ноздри. Послышался крик, и к ним подскакал галопом еще один турецкий офицер в синей накидке, блестящем нагруднике и стальном шлеме; он приказал своим всадникам расступиться. Напряжение было почти невыносимым. Дезертиров спасло только то, что их преследовали и что они выехали прямо на турецкие позиции. Офицер осадил коня, вытащил из своего рукава пергаментный сверток и бросил его Теодору Тот кивнул, показал на ворота и заговорил быстро и лихорадочно, часто повторяя имя Хебоги. Теодор изображал дезертира, принесшего важную весть, крайне важную для его новоиспеченных союзников. Он говорил запальчиво, будто бы знал самые главные тайны графа Раймунда и всех остальных предводителей крестоносцев. При этом Теодор похлопывал рукой по двум кожаным мешкам, крепко привязанным к луке седла. Прозвучало имя Фируза. Потом он повернулся в сторону города, харкнул и смачно плюнул. Офицер, на которого такое искреннее выражение чувств произвело, по-видимому, сильное впечатление, поверил в правдивость слов Теодора. Он прокричал что-то своим людям, и те вернули Теодору его оружие. Потом он приказал следовать за ним, и все помчались галопом по антиохийской долине, вздымая за собой тучи пыли.

Они проскакали не менее пяти миль, прежде чем встретились с патрулями из лагеря Хебоги. Всадники въехали в главный проход, ведущий к его центру. Сердце Элеоноры заныло. Армия Хебоги представляла собой настоящую азиатскую орду. Многочисленные вожди и эмиры откликнулись на призыв своего халифа и влились в ее ряды, чтобы уничтожить франкских захватчиков. Лагерь был наводнен огромными толпами пехотинцев в доспехах, тяжелыми конниками в шлемах и кольчужных камзолах; все они были вооружены копьями, пиками и ятаганами. И конечно же, повсюду можно было встретить знаменитых турецких всадников с разящими луками на проворных лошадках. Вокруг, сколько могла видеть Элеонора, простирался настоящий лес шатров и павильонов всевозможных размеров и цветов. Похоже было, что армия, находившаяся в удобной близости от реки и озер, хорошо снабжалась. У коновязи стояло огромное количество упитанных и стройных лошадей с лоснящейся шкурой. Рядом на земле тянулись ряды высоких седел, которые так любили турецкие лучники.

Прибывшим приказали спешиться и повели в шатер ата-бека — роскошный пурпурный павильон, украшенный серебристыми тесемками и кисточками. Этот павильон и близлежащие шатры были отгорожены от остального лагеря частоколом с двойными воротами, охранявшимися прекрасно экипированными воинами в сверкающих доспехах. На древках, воткнутых в землю, реяли штандарты и знамена атабека Хебоги. Элеонора заметила, что рядом конюхи не спеша прогуливали крепких лоснящихся лошадей, явно держа их наготове. Положив письменные дощечки себе на колени, под навесами сидели писцы. У входа в один из ярко-красных шатров стояла группа прекрасных девушек с распущенными черными волосами длиной почти до пояса, в прозрачных накидках на золотисто-смуглых телах. Из шатра слышались звуки музыки и смех. Увидев это, Элеонора приободрилась. Значит, Хебога явно не собирался наступать. Он, очевидно, чувствовал себя уверенно, считая, что предстоящая битва уже выиграна.

Телохранители Хебоги забрали у Теодора его оружие. Их всех обыскали, а потом, приставив с каждой стороны по воину, провели в прохладный павильон, воздух в котором был пропитан благовониями. На куче подушек сидел Хебога. Это был молодой человек с властным и высокомерным выражением лица, маленькими черными глазками и крючковатым носом над тонкими губами. На нем был белый тюрбан и свободная вышитая мантия. Казалось, что его больше интересует стоявшая перед ним лакированная шахматная доска с украшенными бриллиантами фигурками из слоновой кости. Он что-то недовольно сказал своему сопернику, седобородому старику, а потом повернулся и посмотрел на посетителей, которых заставили встать на колени на входе в шатер. По обе стороны от Хебоги сидели его эмиры. При слабом освещении Элеонора могла видеть лишь их смуглые лица и цветные тюрбаны, поблескивавшие золотыми и серебряными нитями.

Сначала Хебога повел себя откровенно враждебно. Оттолкнув в сторону шахматную доску, он присел на корточки и, опершись руками о пол, начал допрашивать Теодора. Элеонора усилием воли успокоила себя. Хебога был зол и высокомерен, а Теодор был очень умен. Он сказал Хебоге именно то, что тот хотел услышать: что граф Раймунд болен, что предводители франков перегрызлись между собой, что у них почти не осталось лошадей, что крестоносцы голодают и поэтому ослабели, что они отчаянно хотят вернуться домой и находятся на грани бунта. По словам Теодора, на рассвете следующего дня они намеревались покинуть Антиохию через Мостовые ворота и выступить на север. Вступать в бой крестоносцы не собирались; наоборот — они желали вступить в переговоры, чтобы их пропустили на территорию Византии. И теперь от одного Хебоги зависит, торжественно завершил свою речь Теодор, дарует ли он им жизнь или уничтожит. Атабек не скрывал своей радости по поводу услышанного. Он с энтузиазмом кивал головой, а потом повернулся к своим помощникам — мол, что я вам говорил! Вот и перебежчик подтверждает мои предположения! Они не должны выступать. Пусть их войска, осаждающие Антиохию, изматывают армию крестоносцев своими наскоками. Основные силы турок должны стоять на месте и выжидать, пока не настанет время захлопнуть ловушку. Раздались несогласные выкрики, однако Хебога проигнорировал их. Справа от Элеоноры проскользнула чья-то тень. Один из турок наклонился вперед, засвидетельствовал свое почтение Хебоге и прошептал ему какой-то совет. У Элеоноры перехватило дыхание. Бальдур! Тот самый красавец командир, который совратил Асмаю и стал причиной падения Антиохии. Теодор и Симеон тоже узнали его, но не подали виду. Бальдур, какими бы ни были его тайные мысли, явно хотел скрыть свою трагическую роль в сдаче башен врагу. Он не мог выразить свои подозрения, не рискуя при этом оказаться объектом серьезных обвинений. Совращение жены боевого товарища эти благочестивые мусульмане сочли бы отвратительным и гнусным актом, впрочем, как и предводители «Армии Господа». Антиохия пала из-за его похоти, а это однозначно влекло за собой смертную казнь.