— Расскажи о себе, Бард, — попросил наконец Шут, не глядя на него. — О том, как тебе удалось вырваться из когтей Магистра. Я ведь тоже… Он враг мне.

Бард понимающе кивнул и вздохнул. Устремил свой взгляд к горизонту, к которому всегда лежал его путь. Заговорил:

— Я сам не знаю, друг, что случилось тогда, на площади. Даже нет, не так… То, что случилось, случилось раньше, уже после того, как я охрип в холоде и сырости.

— Ты потерял голос?

Бард снова улыбнулся — чуть болезненно, видимо, вспомнив что-то, но покачал головой отрицательно:

— Нет. Я тогда понял, что голос — это нечто более… Знаешь… Охрипнуть ещё не значит потерять голос. Тот, кому есть что сказать, никогда не потеряет голоса.

— Уверен? — сощурился Шут.

— Всей душой.

— Что же… Ладно. А что было после площади, расскажешь?

Бард поморщился.

— Не очень помню. Я тогда был как будто пьяный. Просто шёл куда-то от площади, сам не знал, куда. А потом, как мне сказали, я потерял сознание. Очнулся в одном из домов. Меня лечил местный травник, и он же пересказывал мне городские слухи. Сам он на площади не был, а слышал от других, что там видели рядом со мной…

Он замолчал, глядя вдаль.

— Кого видели? — переспросил Шут.

— Зверя. Большого белого зверя, похожего на волка. Не веришь?

— Не знаю, — Шут пожал плечами. — Бывает всякое в этом мире. Я, правда, всё больше об огромных чёрных собаках слышал, но белые тоже… Так что дальше?

— Ничего. Меня вылечили и отпустили. Жаль, мне нечем было расплатиться с тем человеком, но он сказал, что лучшая награда для него — вернуть к жизни меня. Так неудобно перед ним…

— Забудь, — махнул рукой Шут. — Тебе с твоей славой только радоваться надо таким случаям. Или Орден не пролил ни капли твоей крови, а песня на площади не отняла у тебя сил? Ты платишь за всё — так или иначе. И ещё будешь платить. В этот мир мы приходим не чтобы получить — чтобы отдать, и отдать даже более, чем получали…

Дорога стала чуть заметно уходить вниз, травяные волны шуршащим водопадом спускались с холма. Солнце спряталось за облаком. Ветер, трепавший одежду и волосы путников, как будто стал холоднее и теперь дул в спину, словно подгоняя.

Бард слушал, продолжая смотреть вперёд, туда, где темнела полоска леса, и выражение лица певца становилось всё более строгим. Шут говорил и в то же время следил за взглядом собеседника:

— …Мир не ставит себе цели помочь нам, Бард. Мы нужны ему в качестве существ, что временно сохранят часть его богатств и преумножат их — за счёт своих сил. А ты творец — и с тебя он взыщет куда больше, чем с рядового своего жителя. За то, что у тебя есть голос.

— Я знаю, — тихо ответил Бард. — Я уже понял это.

— Прекрасно. С каких пор?

— С тех пор, как Магистр охотится за бродячими певцами, мечтая заткнуть рот каждому, кто осмелится возразить ему. Ты же тоже попал в число его врагов, так?

Шут кивнул. И тут же, опять вглядевшись в лицо Барда, спросил:

— А как же он поймал тебя в этот раз? И почему дело дошло до площади? Ещё ни один певец не оговорил себя, не сказал, что связался с нежитью — а без этого признания нет пути из Тёмных башен. Значит, ты… признался? И… — он оглядел Барда ещё раз. — Насколько я могу судить, до того, как в ход пошли огонь и железо?

В голосе Шута слышался явный упрёк. Раздражение кошачьими когтями царапнуло душу Барда, но тут же он заставил себя успокоиться и взглянуть на всё глазами обычного жителя. В глазах обычного жителя он должен был выглядеть предателем самого себя.

— Не думай, что Магистр смог запугать меня, — заговорил Бард. — Но сам вопрос был поставлен им так… Магистр спросил, признаюсь ли я в том, что в песнях своих выражал не те взгляды, что одобрены Орденом; что не считаю, будто Орден представляет волю Высшего; что и Высший для меня — не тот, кого называет таким Орден. А на эти вопросы ответ один, и я не видел смысла не сказать то, что пел в полный голос. Ты осуждаешь меня?

— Верно, удача ослепила Магистра, — вполголоса произнёс Шут. — Обычно он не выпускает жертву так просто. Что, если бы он спросил о том, связан ли ты с нечистью? Или пел ли ты тёмные заклятия? Или подбивал ли горожан поднять восстание?

— Я не подтвердил бы этого.

— А если бы он требовал, чтобы ты отрёкся от своих идей?

— Я бы не стал отрекаться.

— Но тогда…

Бард остановился на дороге, уже снова лежащей прямо, и повернулся к Шуту. В глазах певца начинала остро блестеть злоба.

— Я знаю, что было бы тогда, — холодно проговорил он. — Это бы меня не разубедило.

— Неужели ты не боишься? — губы Шута искривились в ухмылке. — Не боишься боли, не боишься смерти, не боишься того, что не выдержишь и сдашься?

Бард промолчал. Повернулся вправо, посмотрел на тускло сверкающие волны неспокойного травяного моря, затем — вверх, на небо, потемневшее и затянутое тучами. Сказал негромко:

— Боюсь. Как земная тварь — боли и смерти. Как певец — того, что сорвусь. Но, если у меня не будет выбора…

— У тебя будет выбор. И это куда страшнее. Ты не забывай, Бард: это сейчас ты делишь себя на смертную сущность и бессмертную, а там поймёшь, что деления нет. Ты не бессмертен, не бесстрашен, не бесчувственен — в этой жизни. А о том, есть ли другая, ты вовсе не знаешь. Может, её и нет.

— Есть, — запальчиво возразил Бард. — Есть, иначе не было бы смысла жить.

— Для тебя — не было бы, для мира — да. А кто сказал, что смысл есть в каждой отдельной жизни?

Шут рассмеялся — едко и неприятно, Барду даже представилось, что этот смех должен оставлять ожоги, как щёлочь.

— Смысл должен быть! — крикнул он, взмахнув руками, будто отмахиваясь от чего-то. — Должен быть смысл, слышишь?!

Шут продолжал смеяться своим глухим смешком. Барду стало жутко.

— Слышу… Должен быть… — наконец выговорил Шут. — Так утверждали все певцы… пока у них был голос.

Ветер завывал высоко в кронах тёмных деревьев. За оставленный позади холм почти спряталось солнце, и цвет неба в той стороне был кровавым.

Вокруг была маленькая поляна, заросшая негустой жёсткой травой. У восточного края поляны стояло высохшее, но до сих пор выглядящее внушительным и крепким дерево. Его вылезшие из-под земли корни были покрыты ковром мха.

Бард сидел, прислонившись спиной к древесному стволу, и по привычке глядел вверх.

Вверху раскачивались ветви, кажущиеся чёрными на фоне ещё тускло светящегося неба. Ветер выл. Откуда-то издалека слышался треск ломающейся древесины.

Шипело пламя над горкой хвороста, сухо щёлкали в костре тонкие ветки. Шут сидел прямо на земле по другую сторону костра и смотрел в огонь. В его глазах плясали красноватые блики.

— Значит, ты теперь идёшь домой? — спросил Шут. — В Край Зелёных холмов?

— Я всегда иду туда. Не только теперь.

— Где это хоть?

— Не знаю, — покачал головой Бард, тоже глядя в пламя. — Я сам хочу найти. Вот, ищу…

— Не знаешь? А зачем тогда тебя называют Бардом из Края Зелёных холмов?

Бард поднял глаза, взглянул на Шута. Синеватые тени и красные блики, дрожащие на его лице, делали это лицо похожим на страшную неживую маску, но в самом выражении ничего жуткого не было. Чтобы прогнать глупые мысли, уводящие в омутные глубины забытых страхов, Бард опять посмотрел в костёр.

— Когда-то мне приснился дивный сон, — медленно произнёс Бард. — Сон, где я был свободен, как птица, и лёгок, как весенний ветер. И в этом сне я увидел Край Зелёных холмов — место, где нет страхов, боли и сожаления… Понимаешь?

— Это называется рай, — процедил Шут, подкладывая в огонь ещё веток. Сухие ветки тут же затрещали, охваченные красноватой пеленой.

— Нет. Рай — это то, что после смерти, и то — выдумка для бедных земледельцев. Я не хочу ждать, чтобы выяснить, что меня ждёт там. Я сам хочу найти Край Зелёных холмов, и рано или поздно я найду его…

— Не торопился бы ты в рай. Успеешь. А что до холмов…