Были тогда Богородичные темы, как опыт познанья высших сфер.
Был некоторый уклон в песенку.
Имело тогда успех стихотворение, навеянное «Дон Кихотом». Собиралась я писать биографию Сервантеса, но не одолела.
Как только хватило удали прийти к большому человеку, поэту, мыслителю, ученому в его кабинет на Арбате? Или же это гнала фильская тоска? Я была стриженая, замерзшая, угрюмая и — дерзкая. Помню первый визит в квартиру Вячеслава Ивановича. При разговоре присутствовал Иван Моисеевич Дегтеревский, верный оруженосец поэта и его подголосок, в дальнейшем устроитель пушкинского семинара в своем доме (Староконюшенный, 4), известном как студия Гунста [329]. Разговора не помню. Впоследствии Вячеслав Иванович говорил мне: «Вы имеете обыкновение не нравиться сразу. Я тоже подумал тогда: „Что-то странно“… Но потом, потом»…
Я стала бывать в Большом Афанасьевском. Как-то хорошо, легко получалось входить в эти двери, непринужденно завязывалась беседа.
Доверчиво, щедро рассказывал В. И. о своей покойной жене Зиновьевой-Аннибал, об ее необыкновенном даровании постигать человека. Вспоминал об ее тяжелой смерти — она задохнулась, заразившись скарлатиной, волновался, ходил по комнате. Я с замиранием сердца смотрела на большой портрет сильной, властной женщины, висевший в простенке. Позднее мне стало известно о посмертном общении поэта с умершей возлюбленной. Гершензон говорил, что Лидия Дмитриевна была не менее одарена, чем ее гениальный муж. Она умела находить общий язык с деревенской старушкой и равно с представителем высшей культуры. Она была автором книг «Трагический зверинец», «Тридцать три удара», «Кровь и кольцо»[330].
Я не могла вовремя познакомиться с ее произведеньями, а затем они пропали с книжного рынка совсем. Но то, что мне довелось прочитать, пугало каким-то необузданным протестом, экзальтированностью, вызовом. Характерны для нее запомнившиеся строки:
Впрочем, тогдашний мой суд был незрелым. Думается, что она принадлежала к авторам, более талантливым в жизни, чем в произведениях.
Настало теплое время, стаяли снега. Моя бритая голова оделась кудрявой шевелюрой. В. Ив. был нежно-внимателен и участлив ко мне. Он удивлялся моей интуиции, угадыванию мыслей. Так, я чутьем узнала об его пристрастии к Городецкому, об этой кратковременной вспышке взаимного влечения [331].
В ту весну и лето я посвящала В. Ив. стихи. Не все уцелело. Были строки:
Война, потрясения, бесхлебица, неустроенность — все преодолевалось тогда силами молодости, встречей с гением, безгранично душевно богатым.
К этому лету относится также мое признанье:
329
Анатолий Оттович Гунст (1859–1919) — художник, актер. В 1917 году основал драматическую студию, работавшую в его доме (Староконюшенный пер., 4), которая после смерти руководителя влилась в студию под руководством Е. Б. Вахтангова.
330
Мемуаристка указывает неточные названия литературных произведений Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Речь идет о книгах: Зиновьева-Аннибал Л. Д. Трагический зверинец. Рассказы. СПб., 1907; Зиновьева-Аннибал Л. Д. Тридцать три урода. Повесть. СПб., 1907; Зиновьева-Аннибал Л. Д. Кольца. Драма в трех действиях. М., 1904.
331
Вяч. Иванов сыграл немалую роль в становлении С. М. Городецкого — литератора. «Открытие новой звезды» произошло на одном из литературных собраний на «башне» у Иванова в январе 1906 года, когда С. М. Городецкий прочитал свои стихи из будущей книги «Ярь». Вл. Пяст, присутствовавший на собрании, так описывает это событие:
«Я наверно не помню, сидел ли тогда на арбитраже в качестве суперарбитра Валерий Брюсов — или это было в следующую среду, через одну неделю, — но во всяком случае и он (в тот раз, когда был), и все поэты, и все непоэты, присутствовавшие у Вячеслава Иванова, — все, лишь заслышали шаманский голос-бубен Сергея Городецкого, — его скороговорку под нос:
все испытали тот „новый трепет“, который определяет, по словам того же Бодлера, рождение нового поэта, нового бога.
Все заволновались. Всё померкло перед этим „рождением Ярилы“. Все поэты, прошедшие вереницей перед ареопагом под председательством Брюсова, вместе с этим ареопагом выпущены были признать выступление Городецкого из ряда вон выходящим. Многие обрадовались этому, некоторые позавидовали. Вячеслав Иванов, когда единодушный шум рукоплесканий, превзошедший когда-либо слышанный в стенах „башни“ шум, умолк, — Вячеслав Иванов вскочил и сейчас же сказал восторженную речь по поводу этих юных стихов. Слабой „оппозицией“ было только ворчанье на „Ярилу“ со стороны Мережковского, и только в первую „среду“.
Все следующие „среды“ были „средами“ триумфов юного Ярилы.
Его почти буквально носили на руках» (Пяст В. Встречи. М., 1997, с. 73–74).
Иванова и Городецкого сближал интерес к фольклору. Известны стихотворные посвящения поэтов друг другу. Поэзия и личность автора «Яри» послужили Вяч. Иванову материалом для создания маски Юного Поэта в стихотворном цикле «Эрос» (1906).
Совместное Л. Д. Зиновьевой-Аннибал Вяч. Иванов стремился осуществить на практике теорию преодоления индивидуализма (в том числе и в семейной жизни, идя от «союза двух» к «союзу трех» и далее к «союзу многих») и пытался привлечь к этому С. М. Городецкого.
В 1909–1910 годах поэты начали отдаляться друг от друга. С. М. Городецкий позднее в «Воспоминаниях об А. Блоке» (1922) назвал «башню» «Парнасом бесноватых». (См.: Помирчий Р. Е. Комментарии к стихотворению «Китоврас». — В кн.: Иванов Вяч. И. Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта. Малая серия). Л., 1976, с. 473–474)