Но теперь уж не до игры, и мы жаждем не тяжелого дурманного хмеля, а освежительного источника. Поклонимся ей не за «Красный бык»[424], а за ее великое страданье.
Творчество Б. П. — несомненное утвержденье, ветровой охват всего горизонта, одухотворенно-звериная влюбленность в бытие. Сила Пастернака — поток, рвущийся через нагроможденье камней. А уж он ли не страдал!
Что такое его доброта? Его доброта — та же жажда воли, свободы себе и другим, протест против стеснения, ограничения. Были у него и соблазны самоубийства, невозможность дышать сгустившимся воздухом. Он умер замученный, от разрыва сердца [426]. Не за счет благополучия его жизнерадостность. Музыкальная настроенность его души, не изменявшая никогда, сродни трем водопадным фортепьянным пьесам:
Шуман — «Порыв»;
Шопен — Этюд ор. 10. № 12;
Скрябин — Этюд ор. 8. № 12.
Протест — напор — страсть — отчаянье — восхищение — взлет — безумие — вера. А вера была. Вера, которую так часто, наблюдая мировые потрясения, утрачиваем мы.
С одной из его последних карточек на нас смотрит голова обреченного гладиатора. Безвыходная скорбь и неуступчивость. Лицо, как бы выделанное из камня, памятник на века. Как трогательна соразмерная округленность головы, как изящно небольшое ухо. Фамилия Пастернак нерусская, но ведь нет национальности, которой было бы более [других] свойственно качество широты, а уже этим-то он обладал всемерно. И при этом южная горячность: «Араб горячил вороного коня»[428].
Он с детства любил рояль. И рояль провожал его в последний путь. У гроба на даче в Переделкине играл Рихтер.
Рояль влек к импровизациям:
Дорогой Борис Леонидович! Держась за Ваше крепкое рукопожатие, у многих хватит духу перешагнуть пропасть. Вы своими стремительными, решительными шагами поспешите на помощь Господу Богу — помогать Ему ворочать глыбы мирозданья.
9. Аделина Адалис
Адалис — Аделина Ефимовна Ефрон, собственно, не была моим литературным спутником, а только современницей, проходившей по тем же путям и перепутьям. Я ее встречала в литературных обществах, несколько раз беседовала, интересовалась ею и многое о ней слышала.
Она появилась в кафе «Домино» лет 24-х из Одессы [431], стала там бывать постоянно. Говорили, что за ней являлся матрос и предъявлял супружеские права. Это не совсем достоверно. Во всяком случае, она уже была искушенной и переиспытанной. Адалис была тогда бедной и неустроенной. Насмешники подтрунивали, что она не носит бюстгальтера, и сие выглядит слишком откровенно.
У Адалис замечательные глаза с удлиненным разрезом. «Твои мемфисские глаза»[432], как писал впоследствии В. Я. Брюсов. Лицо тонкое, но с большим носом, подчеркивающим национальность.
Держалась Адалис учительно, с претензиями руководить другими. Затем — связь с Брюсовым, которая сделала ее притчей во языцех, но проложила литературную дорогу. Среди товарищей существовало мнение, что тетрадочки стихов не стоит показывать Адалис: она заимствует удачные образы и строчки. Стихи ее собственные тех времен были довольно неопределенны: смесь влияний.
О знакомстве с Брюсовым рассказывали так: она встретилась с Валерием Яковлевичем у общих знакомых на вечере. Брюсов сидел мрачный, вялый. Он говорил, что нездоров, плохо себя чувствует. Адалис приняла живое участие в его заболевании желудочно-кишечного характера, дала ряд советов, как справляться с неполадками обмена веществ. Брюсов был удивлен, что молодая женщина так просто, по-домашнему, говорит с ним, знаменитым поэтом, о низших проявлениях организма. Это задело его внимание. А затем был роман. Адалис сопротивлялась, но, по словам насмешников, «уступила под давлением президиума». Ходили и такие шуточки: «Адалис, Адалис, кому Вы отдались? Бр-р-р… Брюсову…» Адалис цинично-откровенно сообщала посторонним в Союзе поэтов: «Валерий пахнет финиками и козьим молоком…» Или что-то вроде.
Было совместное выступление Адалис с Брюсовым на эстраде кафе с чтением перевода идиллии Феокрита [433] (перевод диалога). Брюсов аплодировал своей партнерше, прекрасно усвоившей характерные особенности древнегреческой речи.
Затем следует глава «Адалис в Брюсовском институте». Брюсов устроил ей, бездомной, комнату во Дворце искусств (Поварская ул., 52). Он приезжал к своей подруге, когда хотел, привозил плитку шоколада. Она голодала. Некий художник, живший по соседству, был невольным слушателем их бесед. Он рассказывал, что Брюсов держался, как заурядный мужчина, которому прискучила любовница, а Адалис была трогательно-благородна в этом столкновении. К этому времени относятся ее строки:
Адалис начала вести в институте курс лекций [435]. По отзыву Григория Алексеевича Рачинского [436], ее первая лекция была блестяща. Очень эрудитно, изящно, остроумно. Но дальше Адалис не постаралась. Слушатели ее пушкинского семинара не удовольствовались высказываниями:
«Ах, как хорошо, как бесподобно!»
Нередко Адалис в свои часы не являлась, и студенты узнавали, что она сидит с Гроссманом [438] в чайной. Студенты бунтовали, но безуспешно [439].
Как-то мы с Адалис беседовали, оказавшись рядом в креслах большого зала института. Она критиковала мое тогдашнее стихотворение о поезде: «Вот по этой строчке можно думать, что у Вас роман с проводником: „Люблю Бенар. Захар“».
423
Бальмонт К. Д. Бог и дьявол. Стихотворение из цикла «Мировое кольцо». — Впервые опубл. в сб.: Бальмонт К. Д. Только любовь. М., 1903.
424
Ошибка в тексте. Правильно: Цветаева М. И. Красный бычок. Поэма. — Впервые опубл.: Воля России. Прага, 1928, № 12.
Поэма — отклик на смерть Владимира Завадского, брата подруги Цветаевой Веры Завадской.
425
Пастернак Б. Л. Душа. Стихотворение из сборника «Когда разгуляется» (1956–1959). — Впервые опубл.: Свиридов Ю. Снег идет. Кантата. Партитура. 1975.
426
Незадолго до смерти Б. Л. Пастернака кардиограмма показала инфаркт, а чуть позже, после рентгена, поставлен диагноз — рак легких. (См.: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы к биографии. М., 1989, с. 657–658)
427
Пастернак Б. Л. Нобелевская премия. Стихотворение из сборника «Когда разгуляется» (1956–1959). — Впервые опубл.: В мире книг. 1978. № 5.
428
Строка из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Три пальмы» (1839).
429
Пастернак Б. Л. Музыка. Стихотворение из сборника «Когда разгуляется» (1956–1959). — Впервые опубл.: День поэзии. М., 1957, с. 89.
430
Там же.
431
А. Е. Адалис приехала в Москву в 1920 году, чтобы продолжить образование. В это время ей было около 20 лет. Начало творчества поэтессы связано с Одессой. Там она сблизилась с группой литераторов: Э. Багрицким, которого считала своим «первым учителем стихосложения», В. Катаевым, Ю. Олешей и др., там стала членом литературных кружков «Зеленая лампа» и «Коллектив поэтов».
432
Брюсовская строчка «Твои мемфисские глаза…» имеет свою историю. Она вошла в стихотворение «Я помню вечер бледно-скромный…» (1896), написанное В. Я. Брюсовым в Кисловодске и посвященное встреченной им там «барышне с египетскими глазами» по имени Мария. (Впервые опубл. в составе цикла «Ненужная любовь» в сб.: Брюсов В. Я. «Ме eum esse» («Это я»). Новая книга стихов. М., 1897) В год знакомства с Адалис Брюсов написал стихотворение «Египетский профиль» (1920). (Впервые опубл.: Художественное слово. Временник ЛИТО НКП. 1921, кн. 2, с.14, под заглавием «Мемфисский профиль».) В качестве эпиграфа к этому стихотворению была взята строка «Твои мемфисские глаза…».
433
Феокрит (кон. IV — 1-я пол. III в. до н. э.) — древнегреческий поэт, основатель жанра идиллии.
434
Адалис А. Е. «Ах, на глаза ль твои, на губы ль…». — Впервые опубл.: Художественное слово. Временник ЛИТО НКП. М., 1921, кн. 2, л. 12.
Любопытно отметить, что в указанном номере Временника ЛИТО НКП подборки стихотворений Брюсова и Адалис были помещены рядом и воспринимались читателями как обмен поэтическими обращениями, диалог двух поэтов. Среди стихов Брюсова — «Мемфисский профиль» (см.: Л В, гл. 9, примеч. № 2), «В такие дни», «Гимн Афродите», «Гимн ночи» и другие, впоследствии включенные автором в сборник «В такие дни» (1921).
435
Адалис поступила во ВЛХИ на правах студентки вскоре после его открытия (1922) и уже через полгода стала профессором института, а чуть позже (1924) работала в Кабинете поэтики в качестве товарища председателя (см.: РГАЛИ, ф. 596, on. 1, ед. хр. 66, л. 3). Она читала лекции по теории стиха, вела семинары — пушкинский и по футуризму.
436
Григорий Алексеевич Рачинский (1853–1939) — историк литературы, переводчик Бальзака, Гёте, Мопассана и др.; преподавал и занимал пост заместителя ректора ВЛХИ им. В. Я. Брюсова.
437
Пушкин А. С. Зимний вечер (1825).
438
Леонид Петрович Гроссман (1888–1965) — писатель, литературовед, автор крупных монографий об А. С. Пушкине, Ф. М. Достоевском, Н. С. Лескове; читал лекции по теории и истории литературы в Брюсовском институте.
439
Студенты бунтовали далеко не безуспешно. Одна из выпускниц ВЛХИ, впоследствии журналистка и издательский работник, Е. Б. Рафальская вспоминала о конфликтной ситуации, сложившейся в институте в связи с преподавательской деятельностью Адалис:
«Как известно, Брюсов был не только поэтом, но и теоретиком стиха. По плану он должен был вести у нас класс стиха. И мы с нетерпением ждали этих занятий. Ко всеобщему удивлению и возмущению он однажды явился на занятия вместе с Адалис, она уселась за кафедру, он, как ангел-хранитель, стал за ее спиной. Занятия Адалис вела беспомощно и порой удивляла нас. Так, разбирая стихи Хлебникова, где есть такие строки:
Адалис стала уверять нас, что судаков действительно стреляют!
Дебют Адалис как преподавателя длился недолго. Вопрос о классе стиха обсуждался, кажется, на одной из комиссий, на заседании этом Брюсова не было.
И вот однажды Брюсов ринулся в атаку: „До меня дошли слухи, что вы недовольны преподаванием Аделины Ефимовны. Ничего неправильного она здесь не говорила. Ее источники — такие-то и такие-то немецкие ученые (до этого ни одно из этих имен не упоминалось). Скажите конкретно, чем вы недовольны?“
Воцарилось растерянное молчание. Тогда Адалис обратилась к Васе Наседкину, который сидел прямо перед ней: „Вот вы, Наседкин, чем вы недовольны?“
И тут аудитория взорвалась. Первым закричал Степан Злобин: „Что это за допрос? Да, мы недовольны. Мы хотим учиться у Брюсова, а не у Адалис. Мы не хотим дилетантства, мы хотим науки“.
Со всех сторон послышались просьбы: „Мы просим вас, Валерий Яковлевич, вести класс стиха!“
Брюсов заявил: „Ну что ж! Раз вы недовольны, будем искать другого преподавателя. Это не так просто, время будет идти, и вы потеряете год. А я занятий все равно вести не буду!“
Это, как говорится, был запрещенный удар. Но мы выдержали характер, от услуг Адалис отказались. Однако Брюсов был неумолим.
Что же это было? Страсть стареющего мужчины к молодой женщине? Брюсову было уже 50 лет. И зачем ему было выдвигать Адалис на педагогическую работу? У нее для этого не было никаких данных. Но она была способным литератором. М.б., Брюсов хотел улучшить ее материальное положение? В общем, это был никому не нужный и унизительный для Брюсова и Адалис конфликт» (Рафальская Е. Б. Из окна поезда жизни. Воспоминания. — РГАЛИ, ф. 1329, оп. 2, ед. хр. 15, л. 149–150).
По прошествии времени класс стиха в институте стал вести Г. А. Шенгели (см.: ЛВ, гл. 2, примеч. № 17), с приходом которого конфликт разрешился. Научные заслуги и «педагогический такт» (!) Шенгели были столь высоко оценены, что руководство института обратилось в Главный ученый совет (ГУС) с просьбой о присвоении ему профессорского звания. (См.: РГАЛИ, ф. 596, on. 1, ед. хр. 109, л. 5)