Поиск
КОЛЮЧИЙ ГРУЗ
Душа кричит, неся колючий груз
Позорных и обычнейших страданий
Среди кровавой зелени дерев,
Надменности многоэтажных зданий!
Душа трепещет в остром сквозняке,
В наитьях суевернейших сомнений,
Подскакивая рыбою живой
На раскаленной сковородке мнений.
О, как он узок, как не вознесен —
Безумный, серый, рыбий ужас!
Двусмысленно запутан лабиринт,
Смыкающийся с каждым годом уже!
Следы когтей, порвавших говор струн!
Прицел заостренного злобой глаза!
Отталкиванье грузное существ,
Среди которых надо плыть и лазить!
Не отличая дали от болот,
Мешаясь с медно-серою погодой,
Путем окольным, горьким и скупым,
Иду с неведомою мне породой!
ЯНВАРЬ
Откупоривают пространства холода.
Осколками потрескивают звуки.
Близка неумолимая нужда
И вечность обязательной разлуки.
Бежим, тяжелой высотою налиты,
Спасаемся в убогих норах!
Мороз — художник четкой нищеты
И человечьей, и вороньей.
Бежим по улицам не в силах отдыхать,
Исполнены натуги жесткой,
Чтоб голоса любимых услыхать,
Чтобы лицо не побелело воском!
Я стекленею до потери слез.
А рядом — служащий с пронзенными руками,
Не в силах выдохнуть мороз,
Пытаясь рану отогреть губами…
Сегодня лучший воротник
Алмазом воздуха распорот!
Неузнаваемые для себя самих,
Мы узнаем друг в друге только холод.
ГРЯЗНОТАЯНЬЕ
В то грязнотаянье январское
Мир был унижен, хром и стар.
Был неуместней трона царского
В губах зажженный женский жар.
Был стыд и страх, тоска подвальная,
Уклончивость русальих снов,
Привычкой ставшее отчаянье,
Был вдохновенья темный зов.
Я тему в тьме искала совести,
В дымящем пламени к тебе,
В полях, достойных страшной повести,
В моей испорченной судьбе —
Всю эту быль недостоверную,
Где так условна власть и честь,
Где рядом с жалостью безмерною
Яд сладострастия и лесть —
Направить в путь стихом размеренным
В надежде нежных берегов,
Чтоб выплыть лебедем уверенным
По синей влаге вольных строф!
МОРОЗНАЯ СЕРОСТЬ
В моей мастерской появились этюды мальчишек,
Носителей сорного ветра московских дворов.
Куда подевать мне грозный излишек
Разбойных улыбок и низких лбов?
О матери вспомнят они — для загибистой брани.
Им буфер трамвайный — конек-горбунок.
Махорка — им пища. И вряд ли кто вправе
Сказать полюбовно такому — «сынок».
Клеймят преступлением милые, нежные вещи,
Сам солнечный свет и само тепло,
Морозная серость и дождь бесконечный
Соседнее к ним образует пятно.
Они покусились на ручку дверную,
Посеяли щедро в округе словцо,
Переключаясь в систему иную,
Напрасно имеют глаза и лицо.
Безграмотность их — тысячеверстна.
Но, подменяя свистом вздох,
Они неспроста, хотя и так просто,
Пихаясь, толпятся на грани эпох.
«Жизнь говорит…»
Жизнь говорит:
«Встань в ряд
Унылых женщин, как вода осенняя.
Твой облетелый, выцветший наряд —
Тебя самой всецело выраженье.
Твоя дорога — тусклый коридор,
Надтреснутый каблук по каменному полу.
Не сетуй. Покорись. Не спорь.
И можешь постараться быть веселой.
В таких местах попробуешь найти
Ты сострадание попутного народа?
Поможет всяк с бесплодного пути
Пинком в могилу проводить урода!
Пенсионер, кассирша, хулиган —
Всех
соберу в моей дурной столовой!
Всех
засосет ползучий мой туман!
Всех
смертью накормлю не посоленной!»
ИЮНЬ
Дня серая ночь. Отъезд.
Сентябрь — в июньском-то воздухе!
Докучные ряби сует
В погоне за летним отдыхом.
Вокзалы. У всех на устах
Потертая ругань готовая.
Люди в очередях,
Ничем никому не новые.
Ах, вещи нет такой,
Такой исцелительной свежести
Перед скопленьем толпы
С ее ломовым невежеством!
В холодных промокших пальто
Больны все мы русской ненужностью,
И только пьяный — родной
В тисках сердитой недружности.
В окне замелькали поля,
Домишки железнодорожные,
И зацепила тоска
Еще острее, острожнее!
В проходе калека запел
С наглой заученной липкостью,
Что шапкой-де птицу поймал,
Да не заметил, как выпустил…
Сорвался с верхушки мешок,
Чуть не закончившись дракою —
Ребенок опередил
Меня в желании плакать…
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: