— Большевистская сволота! — кричал на весь штаб Трухин, когда его допрашивали.
Толстые портфели с документами уже лежали на столе в соседней комнате, их тщательно пересматривал Володарев. Кроме разных оперативных карт, фашистской литературы, черновиков докладов Гитлеру и копий писем к нему там было полномочие на переговоры с американским представителем, фамилия которого не указывалась. В отдельном портфеле хранились тайная переписка Власова с американским разведцентром, список штата разведки и учебная программа по подготовке шпионской агентуры для засылки на территорию Советского Союза. И еще документы на получение большой суммы долларов.
Обратили на себя внимание Володарева и несколько разных свидетельств на имя жены генерала Шаповалова. В одном она — Вера Коптикова, в другом — Калмыкова. Здесь же было и два пропуска на ее имя. Что за чертовщина?
В это время к Олешинскому вбежала высокая молодая женщина, покрытая белым платком сестры милосердия. Чешские конвоиры посчитали ее русской, то есть «своей», и пропустили к коменданту.
— Я уполномоченная Международного Комитета Красного Креста, — не без волнения начала женщина. — Вы не имеете права задерживать штаб русской освободительной армии. Вот акт о том, что союзная армия приняла капитуляцию РОА. — Она подала Олешинскому бумажку.
Капитан, стоя около стола, неторопливо взял бумажку.
— Садитесь, — пригласил он женщину, не сводя с нее глаз.
Какой-то миг она колебалась, потом села и осторожно засунула руку в карман плаща. Капитан рывком схватил ее за локоть. От неожиданности женщина вскрикнула. Из руки выпал и лязгнул о паркет браунинг.
Левой рукой женщина судорожно стала расстегивать на себе плащ. Олешинский скрутил ей руки и позвал часовых. Шпионке не дали возможности воспользоваться ампулой с ядом, а при обыске у «сестры милосердия» нашли несколько фотографий, на которых она была снята вместе с Трухиным, Боярским и Шаповаловым в ставке Гитлера. Это была авантюристка и агент иностранной разведки.
Тем временем разведка доложила о приближении основного власовского войска. Положение было крайне напряженным. Отряды чешской Народной армии еще вели бои и разоружали отступающие немецкие части, партизанское соединение послало помощь Праге, а тут — в полном снаряжении власовцы. Держать всю верхушку предателей до прихода Советской Армии было рискованно.
— Ну что тут гадать, — хмуро обратился Виктор к Олешинскому. — Людей лишних нет, чтобы охранять этих гадов. Может, их тоже… и баста…
Олешинский отрицательно качнул головой.
Штаб уже послал свою разведку на связь с фронтом, а до прихода Советской Армии оставил у себя Трухина, Боярского и Шаповалова. Их взяли под усиленную охрану, и ответственным за это назначили Виктора. Капитан решил предложить власовцам добровольно сдаться им, как представителям Советской Армии. Снарядили две машины, отобранные у власовской верхушки, и Баранов возглавил этот дипломатический кортеж. Два хорошо вооруженных отряда заняли на всякий случай боевые позиции под городом.
Утром после ночного перехода власовцы остановились на отдых в леске вблизи небольшого села. Тут еще никто не знал, куда девалась штабная колонна с начальством. Уже припекало солнце, а властей все не было. Обеспокоенные офицеры собрались отдельной группой и спорили: одни советовали послать в Пршибрам разведку, другие — ждать вестей от Трухина. Вскоре на шоссе появились штабные легковые машины. Но что это? В передней машине — советский офицер, а за ним — чехи. Власовцы настороженно выжидали.
Когда машина остановилась, из толпы власовских офицеров высокомерно вышел вперед колченогий жилистый лейтенант с пистолетом в руке. На груди у него болтался Железный крест.
— Арцибашев! Арцибашев, не горячись, — останавливали его другие.
Баранов заметил, как, будто по команде, власовцы заняли свои места возле машин, пушек, повозок. Все замерли в каком-то напряженном ожидании. Еще никогда в своей партизанской жизни не приходилось Михаилу выполнять такое ответственное и рискованное поручение. Он хорошо понимал, чем может окончиться эта встреча с головорезами, и сжал зубы, чтобы не показать волнения.
Офицеры окружили машину, но Баранов, делая вид, что не обращает внимания на суету вокруг взбешенного Арцибашева, неторопливо посмотрел вокруг и произнес:
— Командование Советской Армии предлагает вам добровольно сложить оружие. Отступать некуда. Наш штаб готов принять тех, кто выполнит этот приказ.
Офицеры переглянулись.
Михаил заложил руку за спину, еще больше выпрямился и подался вперед. В этот миг ему показалось, что он слышит удары собственного сердца. Все молчат.
— Ваш штаб во главе с генералом Трухиным, Боярским и Шаповаловым добровольно сложил оружие. Если вы не готовы принять решение сейчас, мы подождем час, — снова раздается спокойный голос Михаила.
Молчание.
— Война кончается, — сказал он как-то мягко.
И эти слова объясняли все: те, кто не верил в силы советского народа, проиграли войну. Они, даже с оружием в руках, бессильны оказать сопротивление победе, которая уже шагает по дорогам Европы.
Михаил умолк. Наступила решающая минута.
— Бей коммунистов! — прохрипел Арцибашев, и тут из толпы раздался выстрел. Михаил увидел, как Арцибашев мгновенно обмяк и упал на траву. Раздался еще один выстрел, и чья-то рука в предсмертной судороге потянулась к ногам Михаила…
Положение власовцев было настолько критическим, что они растерялись, но тотчас же разоружаться не хотели. Началась стрельба.
Лишь после ожесточенного боя многие предатели сдались в плен. До вечера отряды народных мстителей преследовали власовских недобитков. В Пршибрам привезли раненых, и среди них — Михаила Баранова.
Снова жители Пршибрама хоронили своих сыновей и братьев. Партизаны прощались с боевыми друзьями, погибшими в бою с власовцами.
К вечеру патрули задержали под Пршибрамом трех американских офицеров. Старшим среди них был тот словоохотливый развязный капитан, которого несколько дней назад приводили в штаб.
Американец подал Олешинскому конверт. Начальник американского штаба Родж Грейс приглашает к себе военного коменданта Пршибрама «по поводу дела, представляющего общий интерес для обеих сторон».
Пока гости хвалили чешскую сливянку, Олешинский советовался с Крижеком, Падучеком и Володаревым. Развязная настойчивость, с какой союзники лезли в Пршибрам, была загадочной. В первый раз американцы появились тут перед тем, как был захвачен власовский штаб, а теперь — снова. Похоже, союзников больше беспокоило то, как прибрать к своим рукам власовцев, чем миссия освобождения Европы от фашизма, о которой они так кричали в газетах.
— Поезжай, разнюхаешь, что там, — посоветовал Манченко.
Крижек нашел местного учителя, знающего английский язык. Олешинский взял с собой двух чешских партизан из разведки Мордвинова. Чисто выбритые, в новенькой форме, они важно уселись в трофейный «мерседес».
Солнце почти совсем спряталось, когда машина въехала в небольшое село вблизи Бржезнице и остановилась возле высоких ворот уютного имения.
Партизан встретил высокий бледный майор в больших очках. Он, наверное, давно поджидал их: по нему было видно, что он замерз. Поздоровавшись, майор пригласил всех в гостиную и предложил отдохнуть после дороги.
Олешинский ответил, что ни он, ни его товарищи не чувствуют себя усталыми и, как военные, привыкли дорожить временем.
— О’кэй! — усмехаясь только губами, сказал майор. — Вы дорожите временем, как настоящие американцы. Представляю, какой приятной будет встреча с вами для полковника Грейса. Он тоже человек деловой.
С этими словами майор направился доложить о приезде гостей. Тут же, как из-под земли, перед партизанами вырос низенький, но довольно подвижной, несмотря на свою полноту, сержант. Жестом иллюзиониста он вытащил из нагрудного кармана переводчика старенькую авторучку, мигом раскрутил ее надвое, поднял вверх и, улыбаясь, покачал головой: в Америке уже забыли о таких ручках. Сержант вытащил из своего кармана несколько авторучек разного цвета и предложил их за два доллара.