В таких условиях 10 января 1732 г. был подписан Керманшахский ирано-турецкий договор, по которому шах Тахмасп уступал султану Махмуду Тбилиси, Ереван, Шемаху с Ширванской областью и Дагестан. Тебриз и Керманшах возвращались Ирану; р. Араке признавалась пограничной линией.[344] Этот договор, подписанный при вмешательстве западных держав, был направлен против России, с целью ее изоляции и вытеснения русских войск из прикаспийских областей и Дагестана. «В особливом артикуле трактата внесено, – отмечал современник, – чтоб обеим примирившимся державам соединенными силами принудить россиян к отдаче взятых ими у персиян земель».[345]

Заключение Керманшахского договора и дипломатические интриги Порты на Кавказе угрожали интересам России.

Правильно оценив создавшуюся обстановку, русские дипломаты стали действовать через Надира, тайно мечтавшего захватить власть в стране, враждебно настроенного против капитулянтской политики Тахмаспа и турецких захватов в Иране, на Кавказе и в Прикаспии. Не признав Керманшахский договор, Надир обвинил шаха в измене национальным интересам и сверг его с престола. Став всесильным регентом при малолетнем сыне Тахмаспа Аббасе III, 21 января 1732 г. он подписал Рештский договор с Россией, а затем возобновил военные действия с Турцией.

Помимо торговых привилегий, Рештский договор предусматривал важные территориальные уступки со стороны России. Не желая обострять отношений с Ираном, Россия возвращала Ирану провинции Астрабад, Мазандаран и Гилян, но с тем условием, чтобы эти земли «ни под каким образом в другие державы (Турции. – Н. С.) отданы не были».[346] Но Россия соглашалась возвратить их Ирану через б месяцев после ратификации договора, если Надир возвратит себе отнятые османами у Ирана территории в Ширване, Армении и Грузии. В трактате содержалось обещание возвратить Ирану Баку и Дербент, когда Надир очистит страну от османов и прочно утвердится на престоле.[347]

Подписание Рештского договора изменило соотношение сил на Востоке в пользу Ирана, оказавшегося фактически под властью Надира, что вызвало ответную реакцию со стороны Стамбула. Недовольный подписанием этого договора, способствовавшего российско-иранскому сближению, султан Махмуд стал обострять обстановку на Кавказе, провоцируя пограничные конфликты с помощью крымского хана

Каплан-Гирея с северо-запада и Сурхай-хана с юга. По прямому подстрекательству Порты Каплан-Гирей выступил с притязаниями на Кабарду и Черкесию. Поддерживая эти притязания, османские министры ссылались на то, что «в реестрах при Порте находится что Кабарда и Черкесы от него хана зависит».[348] Сам Каплан-Гирей выступил с угрозами «не токмо Кабарду разорить, но и в Россию татар и запорожцев послать», объявляя себя «в состоянии Россию плетьми заметать».[349]

Споры о Кабарде приняли столь острые формы, что И. И. Неплюев запросил специальную справку о подданстве кабардинцев, чтобы опровергнуть необоснованные претензии своих оппонентов. «Сие кабардинское дело больше сует нанесет чем куралинское, – отмечал он в день подписания Рештского договора, – ибо хан крымский в Кабарду интересующийся несравнителен Сурхаю и при Порте кредитован».[350]

По донесениям резидентов из Стамбула и Исфахана Петербург предпринял предупредительные меры для пресечения внезапной османо-крымской агрессии. Заявив протест против враждебных намерений крымского хана, правительство привело в боевую готовность войска на Дону и Кубани. Порта вынуждена была воздержаться от посылки крымских войск на Кавказ, обещая отправить соответствующий указ Каплан-Гирею.

Однако правители Османской империи вели сложную игру. Выдвигая кабардинский вопрос, они готовили Сурхая для нападения на окрестности Дербента и Кубинское владение, обещая прислать двадцатитысячное войско из Гянджи в Шемаху. Ссылаясь на донесения генералов де Бриньи из Баку, Д. П. Бутурлина из Дербента и полковника Фротбиса из Низабада, Левашов и Шафиров предупреждали, что Сурхай обратился с «письмами к подданным Е. И. В. в тех местах живущим с такими угрозами велел публиковать, чтоб оные или в подданство Порте, а паче его Сурхая поддались… инако же де он их пришев с войски разорить хочет, и тем ищет Сурхай тех подданных Е. И. В. возмутить и на свою сторону привести».[351]

Но Сурхаю не удалось осуществить свои замыслы. Затянувшийся альянс Сурхая с Портой не встретил поддержки местного населения. Касаясь отношения жителей Дагестана к реверансам Сурхая в сторону Стамбула, генерал Левашов и барон Шафиров 20 марта 1732 г. указывали, что «ежели б по сие число сильными прещениями под владением Е. И. В. обретающихся дагистанских народов мы не удерживали то б он Сурхай не токмо в ширванских своих магалах или уездах но и в самой Шемахе владения своего удержать не мог… из своего жилища в Казикумыках… выгнан быть мог».[352]

Однако они не были уверены, что Сурхай прекратит враждебные акции касательно подданных России. Предлагая Неплюеву потребовать от Порты замены Сурхая, они отмечали, что «пока сей неспокойной и ни самому богу и не токмо некоторому государю неверной человек от которого все возмущения обще з Даутбеком в Персии начало восприняли, в тех краях команду иметь будет, то покою содержать между подданными обоих империй в тех местах трудно или и весьма невозможно будет».[353]О происках Сурхая, подталкиваемого Портой, генерал де Бриньи известил коллегию иностранных дел. Но предупредить нападение Сурхая на Низабад в марте 1732 г. не удалось, хотя оно было отбито с большим уроном для нападавших.

Этот инцидент был использован Сурхаем для нагнетания напряженности в российско-турецких отношениях. Прибывшие в Стамбул 4 июня представители Сурхая заявили рейс-эфенди «чтоб Порта, или б сатисфакцию или б… позволение самим управляться дала без чего они назад не поедут такова есть их последняя безотменная резолюция, хотя б им Порта велела головы поотсечь, готовы лучше смерть понести нежели без резолюции возвратиться».[354]

Однако это предупреждение не возымело ожидаемого воздействия на Порту. Она не могла начать войну с Россией из-за Сурхая, хотя «принуждена нашла ево с горячностью в делах его себя показать, ибо она (Порта. – Я. С.), – доносил Неплюев, – силами в Персии слаба, опасна дабы Сурхай шаховой стороны не принял, о чем мне рейс-эфенди чрез переводчика Порты под рукою экзуковался… понеже им весьма нужно сегодня Сурхая не потерять».[355]

В то время как Сурхай пытался инспирировать антирос-сийские выступления, от предводителей «вольных» обществ продолжали поступать обращения о желании вступить в российское подданство. Весной 1732 г. с аналогичной просьбой в Петербург обратились старшины влиятельного Андийского союза, что обратило внимание иностранных послов, в частности, Англии. «Через депутатов своих татары эти заявляют, – доносил в Лондон 1 марта 1732 г. английский резидент К. Рондо, – что наслышавшись о милосердии и благости Е. И. В. ко всем Ея подданным, желали бы жить под ея покровительством».[356] Для принятия присяги от андийцев по приказу генерала Еропкина в горы был отправлен опытный офицер.