Я тотчас сунула руку в карман и нащупала свои ругательные стихи. «Смейтесь, — злорадно думала я, — вы очень плохая, вот я и сочинила про вас плохое».

Маме я не показала эти стихи. Правда, она одна не бранила меня за мои рифмы. Ей иной раз казалось, что у меня не очень плохо получается. Однако ругательное слово в моих стихах ей показывать было, конечно, нельзя.

Мама посоветовала мне больше не пользоваться окном вместо двери. Она обещала прийти скоро. Сходит по делам, забежит за Васей в интернат — и домой.

А мы с Полканом отправились к купальне, откуда доносились веселые голоса и плеск воды.

Сегодня мы расстаемся с Лунатиком. Жалко! Зато Ивана Петровича тоже не будет во дворе, а это настоящая радость.

В последнее время я так его боялась, что по вечерам, чуть темнело, сидела все на своем крылечке и старалась не смотреть в сторону кухни. Казалось, вот-вот приподнимется белая занавеска в покосившемся оконце и высунется маленькая, на длинной шее голова. Таинственно шевельнется острый журавлиный нос; желтые глаза Ивана Петровича, пошарив по двору, остановятся на мне. А сегодня, когда начнутся сумерки, я могу носиться по двору, перекликаться с ребятами, поливать вместе с ними двор, стараясь, как бы нечаянно, кого-нибудь облить.

Через час или два семья Лунатика вместе с ненавистным Булкиным покинет наш двор. Но когда я в своих мыслях доходила до того, как они уедут и как нам будет хорошо, какое-то смутное беспокойство опять овладевало мною. Жалко очень Володьку. И его маму тоже, даже совестно радоваться. Глядя на веселое конопатое лицо Володьки, я мысленно повторяла:

«Бедный ты, Лунатик, бедный ты какой, Лунатик!»

И правда, бедный. Володька с матерью, сами того не подозревая, останутся совсем одни с этим страшным Булкиным. (Я уже забыла его настоящую фамилию, которую мне назвал Рушинкер.) И главное, по маминым словам получалось, их никак нельзя предупредить. Если они будут что-то знать, то могут нечаянно проговориться (как, например, я иногда). И тогда он отомстит. Вот как плохо обстоит дело. Совестно, что я, несмотря на все это, испытываю облегчение.

Володька с матерью вытаскивали свои узлы во двор, куда должна была приехать арба. Узлы и все те же уже знакомые нам вещи: граммофон с зеленой трубой, кровать, стулья, самовар, будильник, чайник. Агафья Семеновна только руками разводила: как поместить эту гору вещей на арбу? А мне было так жалко Володькину маму, что, желая сделать ей приятное, я вдруг сказала, как всегда не обдумав свои слова:

— Хотите, я помогу вам нести вещи?

Я тут же спохватилась и умолкла, но было уже поздно. Мое предложение подхватили все. И Вальке, и Фае, и Глаше, и Мите Метелеву, и даже Юрику захотелось провожать Володьку на новую квартиру и тащить его вещи. На весь двор поднялся крик: «И я, и я!..» И Володькина мать вдруг прижала меня к себе и погладила по голове. Наверное, она думала, что я очень подружилась с ее Володькой и поэтому так уговаривала их не уезжать. А на самом деле я просто боялась за них, а дружила я с Валькой.

«Ну ладно, — малодушно думала я, — может, меня мама или бабушка еще и не пустят их провожать».

Мама вернулась вместе с Васей. Уж очень у Васи был расстроенный вид. Он даже не выражал свою радость по случаю маминого приезда. Может, он в чем-нибудь провинился? Может, маме пожаловались на него в интернате и она поругала его? Так тоже иногда случалось. Я не то что Вася, который совсем не поддерживает меня в дни моих огорчений. Я сразу увидела, что ему не по себе, и как будто нечаянно схватила его за руку и прижалась к ней щекой. Вася обычно не допускает нежностей, а сегодня он наклонился ко мне и неловко чмокнул в ухо. Приятная неожиданность!

— Тетя Лена, — подбежал Володька-Лунатик к маме, — Иринка пойдет нас провожать. Все пойдут. Иринка понесет будильник. А я сильный! Я понесу граммофонную трубу. И Валя и Галя — все, все пойдут.

Мама ответила:

— Хорошо бы Иринка осталась дома, а?

Я успокоенно кивнула и повисла на маминой руке. Нет, не хотелось мне идти в дом, где хозяйничал Булкин. И все получалось так, как я и предполагала: мама не пустит.

Вдруг все испортил Вася:

— Мама, отпусти Иринку, и я пойду с ними. Мы проводим и сразу вернемся. Мне нужно проводить, понимаешь? Ведь там такой парк!

Может, мама и поняла, а я нисколько. Почему Васе нужно проводить Лунатика? Они совсем не были друзьями. Из всех моих ровесников Вася замечал, пожалуй, только Глашу, потому что она лучше всех лазила на деревья, крыши и заборы; она сама всех задирала, но уж зато никогда не хныкала. Вася, разумеется, и с ней не разговаривал, но снисходительно поглядывал на ее выходки, ставя мне в пример ее ловкость и твердость. А Лунатик… Он, случалось, ревел на весь двор, да и нос у него часто бывал мокроват… Вася не умел прощать людям такие слабости.

А сегодня вдруг ему надо проводить Лунатика… Странно. И странно еще то, что мама посмотрела на Васю, подумала немного и согласилась.

За столом собралась вся наша семья. Это был очень хороший обед. Правда, Вася был чем-то озабочен, все глядел через мою голову в окно, не слыша, о чем говорилось за столом. Зато Вера и Таня были веселы и разговорчивы. Что же касается мамы, то она казалась самой молодой, то и дело вскакивала, обнимала бабушку, ерошила мне волосы, вспоминала, как Таня, когда была совсем маленькой, выстригла из оконной занавески кружочки. Бабушка раскладывала по тарелкам шавлю, — она по праздникам всегда кормила нас узбекской едой, а ведь мамин приезд и был праздником. Сияла от радости и все равно ворчала — такая уж была наша бабушка. И так как все мы, наверное, ей немножко уже надоели, она сегодня занялась мамой.

— Ах ты, Лена, Лена! Мыслимо ли дело так жить на свете, — говорила она, ставя перед мамой тарелку. — Уж так водится от начала света, что мать живет для детей и все делает для детей. Твоя беда, что ты молодая с малыми детьми вдовой осталась, тебе надо самой им на хлеб зарабатывать. Так ты найди себе такую работу, чтоб они у тебя на глазах были. Чтобы они на тебя, а ты на них радовалась. А ты…

Все в таком роде говорила бабушка. А я думала о том, какие счастливые дети, с которыми мамы бывают не один день изредка, а всегда. Я соглашалась с бабушкой и думала, что будет отвечать мама на эти правильные слова. Любой ответ будет просто отговоркой. Она любит нас, но она особенная, ее все куда-то тянет. Но и такая она лучше всех.

Мама улыбалась и смотрела на меня. Она, кажется, угадывала мои мысли.

— Все матери живут для своих детей, — сказала мама. — А я такая же, как все, и тоже все делаю для своих детей. Всё. Ну понимаете, каждое мое дело делаю для Васи и Иринки… И раньше, еще до революции, когда было еще труднее, я тоже все делала для них. И не только я. Все, что делали большевики, — это было для детей. Для будущего поколения.

— Что же это? — спросила Вера.

— Да всё. Создавали свою партию, боролись против капиталистов, объединяли рабочих, разъясняли им правду о том, кто им враг, а кто может помочь. Мы знали, что настоящее счастье не всякий из нас увидит. Ведь сейчас мы только еще начинаем строить новую, справедливую жизнь. И рабочие, вступая в партию, тоже боролись против той, царской, власти, — для кого? Для своих детей. Неужели не ясно? Боролись против царя, против войн, погибали в революцию — и все для кого? Вот, например, для тебя, растрепка моя! — Улыбка продолжала освещать мамино лицо, и поэтому все, что она говорила, казалось радостным. Она не убирала руку с моего плеча, а я старалась повернуться так, чтобы прижаться щекой к ее ладони.

— Мама, — сказала я, ловя ее взгляд. — А что, и царя из-за меня, что ли, прогнали?

— Вот именно из-за тебя. Чтобы тебе по-другому жилось: без царя, без помещиков. И сейчас для тебя стараемся, чтобы тебе жить среди людей счастливых, здоровых.

Мама говорила, смеялась, как бы превращая разговор в шутку. Я взглянула на Васю и увидела, что он устремил на маму серьезные блестящие глаза. Тут я поняла, что мама опять, как всегда, была права и ее веселые слова не были отговоркой. Кажется, это поняла и бабушка, по крайней мере, она, сложив руки на коленях, молчаливо и задумчиво слушала маму.