Они рыли и рыли. На это шёл

их день, их ночь. И они не славили Бога,

который, как они слышали, всё это замыслил,

который, как они слышали, всё это провидел.

Рядом мы, Господь,

рядом, рукой ухватить.

Молись, Господь,

молись нам,

мы рядом.

Твой образ ударил в глаза нам. Господь.

Пить мы шли, Господь.

Рот и глаза стояли открыто и пусто. Господь.

Мы выпили это, Господь.

Кровь и образ, который в крови был, Господь.

Молись, Господь.

Мы рядом".

Это было кровью. Это было тем,

Что ты пролил, Господь.

Мы выпили это, Господь.

Кровь и образ, который в крови был, Господь.

Молись, Господь.

Мы рядом"**.

Совершенно обессиленный, я впервые за многие годы уснул и увидел –

Люди бродили по Вене и, держа в руках белые топорики, убивали друг друга.

Огромный кит выбросил себя на берег.

* Марина Цветаева.

** Пауль Целан. Tenebrae. Пер. О. Судаковой.

На иерусалимском рынке продавец фисташек голосил: "Господа, скупайте быстрее, пока не наступил конец света!"

Приблизившись к ларьку, Цибильски прокричал: "Граждане, суетиться нет

надобности: конец света уже наступил!"

В Нью-Йорке на статую Свободы кто-то нацепил плакат с надписью: "Ха- ха-ха!"

Д-р Франкл вновь напоминал о том, что всё наляпанное в мире (за исключением самого мира) – дело рук человека, а потому то, что он сам себе слепил, то теперь и имеет…

Французский премьер-министр Блюм, заглянув в ров, заявил: "Это сделали не немцы, а люди".

Проснулся я с чувством твёрдой готовности исполнить возложенную на меня миссию посланника.

Качнулся мой череп.

Мои челюсти разжались:

"Никто вылепит нас вновь из земли и глины.

Никто станет хранить наш прах.

Никто.

Слава тебе, Никто.

Ради тебя мы хотим цвести.

Тебе навстречу".*

"Выберись туда, - твердил я себе, - предупреди живых, уговори их не повторять ошибки сломленного ложью и насилием моего поколения. Скажи живым, что преждевременным уходом из жизни мы поплатились за своё бездумье и нерешительность, что до сих пор несём в себе вечное, мучительное чувство стыда. Ты должен им сказать… Ведь в словах по-настоящему свободны лишь мёртвые. Помнишь, Лев Шестов** писал, что "нужно…даже смерть использовать для целей жизни".

Я собрал то, что от меня осталось, и стал обдумывать различные варианты-способы подъёма наверх.

Сводило мышцы, не слушались кости, но вспомнилась библейская картина усыпанного костями поля и слова Господа Бога: "Я введу дух в вас, и оживёте.

И обложу вас жилами и покрою вас кожею. И введу вас в землю Израилеву."***

Внезапно наступило мгновенье, когда –

в моём черепе вспыхнул свет озарения,

меня осенила удачная мысль,

я отыскал способ вырваться за отмеренный нам предел.

Прогремев радостными челюстями, выплюнув набившие рот песчинки вместе с несколькими задохнувшимися насекомыми, я воскликнул: "Эврика! К живым в их сны проникну!"

Моя душа возрадовалась.

Напряжение отошло.

И пришло недоумение: "Как мы, мёртвые, в течение десятков лет могли допускать по отношению к живым столь преступное бездействие?"

*Пауль Целан. "Псалом" Пер. Ольги Седаковой.

**Псевдоним Лейба Шварцмана.

***Иезекииль. Гл.37: 5,6.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Л ИЯ

Живое чудо…могил.

Борис Пастернак

Ганс Корн замолчал – видимо, решил дать мне время обдумать его слова.

Я обдумала.

Кажется, догадалась.

- Тебя послали изменить мир!- проговорила я.

- Нет, Лия, - глаза Ганса Корна тревожно заметались. - Ни мир, ни человека изменить невозможно.

- Ты послан устраивать над нами суд?

- Думайте, как знаете, но учтите: не мы станем вами, а вы – нами. Это, как говорится, приговор окончательный, и обжалованию не подлежит. Хотите выжить – прислушайтесь к нам. За нами опыт и память…

Я покачала головой.

- Разве память со временем не стирается?

- Наша – никогда! - твёрдо сказал он. - В Университете вас чему учат?

Я сказала чему.

- Этого недостаточно! - отрезал он. - Недостаточно, чтобы выжить…

- Разве не Судьба решает?

Ганс Корн согласно кивнул.

- Конечное решение за Ней, но за вами выбор: сгореть в газовой камере или превратиться в пыль после применения водородной бомбы. Из самой мерзостной войны я и мои друзья пытались улизнуть, думали её перехитрить, но не вышло; Мы не на тот пароход сели… Это потом, оказавшись в яме, мы поняли, что жить надо с оглядкой, а не то…Живут – играя; умирают – взаправду…

- Это то, что ты хотел высказать?

Ганс Корн поморщился.

- "Хотеть" или "не хотеть" – такое в словаре мёртвых нет, точно так, как и нет в нас ни единой капли крови. Только опыт души. Он остался. Он и пронзительный долг – подняться из могил (труп на труп, труп на труп, труп на труп), чтобы предупредить вас, теперешних…

- А если вас слушать не станут?

- Тогда гора из трупов рухнет, похоронив под собою живых.

- Ты пришёл и меня пугаешь, да?

- А как же иначе? Чтобы выжить, необходимо обладать чувством страха. Будьте в вечной тревоге, если думаете выжить. Древние советовали memento mori*.

Ганс Корн прикусил губу и закрыл глаза, как будто опасался сказать что-то лишнее.

Я не сразу обнаружила, что он затягивает меня в мир своих чувств, ощущений и сознания, но и обнаружив, продолжала спокойно слушать. Какой смысл заводить спор с мёртвым?

Его опущенные веки были цвета земли, а из его рта исходил приторный запах.

"Уснул", - подумала я.

"Нет, не уснул, - открыв глаза, проговорил он. - Мёртвые не спят".

Я повела рассказ о волонтёрах из новой Финляндии, которые, сорок шесть лет назад, пытаясь искупить согрешения своих предков, выкупили у Израиля кусок земли, чтобы построить поселение в память о восьми погибших австрийских евреях.

*(лат) Помнить о смерти.

Ганс Корн слушал, не перебивая, но вдруг черты на его лице ожесточились.

- Яд ха-Шмона…- сухо заговорил он. - Раскаянье…Искупление грехов… Как трогательно! Фигу! Не искупить! Ничто так не запаздывает, как раскаянье, и ничто, как раскаянье, так лишено смысла. Нам, погубленной восьмёрке австрийских евреев, этот спектакль ни к чему. Яд ха-Шмона – это не более, чем театральная декорация, бред, замечательная чушь! Мы доверились тем финнам, а они обошлись с нами крайне гнусно… Новые финны сострадают нам? Фуфло это! Их состраданье вызывает лишь чувство опасения…Новые финны…Прежние финны…Что было, то и будет…В новом мире зарождается новая муть, и дай ей только возможность, как она так же, как и тогдашняя, вновь вырвется наружу...Распоряжаться миром люди никогда не умели. История людей… Мир всё такой же несправедливый и жестокий. К живым я послан быть не судьёй, а с призывом –

помнить о миллионах вырезанных турками армянах, загнанных в газовые камеры евреях, русских, которых гноили, как рабов, в трудовых лагерях, сожжённых напалмом вьетнамцах, забитых мотыгами камбоджийцах, из черепов которых воздвигались пирамиды,