Предо мной стоит психолог из больницы — из этой больницы. Врач с невероятно голубыми глазами, с глазами, в которых можно потеряться, если ты слишком долго в них смотришь. Замерев, я пытаюсь выровнять дыхание и стараюсь вести себя перед ним спокойно. Отворачиваюсь, избегая его пристального внимания. Почему именно он должен был найти меня? Я ощущаю жжение на своих щеках. Я хочу исчезнуть. Я не могу смотреть на него. Мне нужно уйти.

— Посмотри на меня, — медленным движением я поднимаю подбородок.

В его глазах нет никакого осуждения, только беспокойство. Воздух спокойно проникает в мое тело, и я принимаю его, делаю выдох, потом еще один.

— Доктор Монтгомери, — шепчу я, больше для себя, чем для него.

Он слышит меня и кивает, продолжая оценивать меня опытным взглядом. Интересно, помнит ли он, кто я. Если помнит, то связано ли его внимание с беспокойством обо мне или же это часть его профессии.

— Да? — он садится напротив меня. Небольшая складочка между его бровями заставляет меня жалеть, что я могу услышать его мысли прямо сейчас, потому что то, как он на меня смотрит, меня нервирует.

— Вы помните меня? Я…

— Я помню тебя, — он перебивает меня твердым голосом, но я вижу легкое замешательство.

Выражение на его лице вызывает озабоченность, и, похоже, он борется с собой, не зная, как реагировать на меня.

— Тебе уже лучше? С тобой все в порядке? — его голос смягчается.

— Я в порядке, — я дергаюсь вперед. — Моя мать? Где моя мама?

— Она в порядке. До сих пор спит.

Я облегченно выдыхаю, наконец, понимая, где нахожусь. Мы сидим в небольшой комнате. Флуоресцентный свет мерцает надо мной, от чего я щурюсь. Обстановка соответствующая, чтобы пациент чувствовал себя уверенно в кабинете доктора.

— Почему я здесь?

— У тебя был приступ паники в коридоре, так что я подумал, было бы разумно отвести тебя в более комфортное и уединенное место.

Между нами повисает тишина. Он явно задумался, и я не могу не задаться вопросом, о чем он думает. Глаза у него добрые. В них читается забота и утешение. Как будто он может чувствовать мою боль, излучать симпатию, живущую в океане синего цвета его глаз, что ярко сияет в свете раннего утра.

На выдохе он отводит свой взгляд. Его поза становится более отстраненной, более официальной. Я закусываю губу. Проходит целая вечность, прежде чем он продолжает говорить.

— Были ли у тебя еще приступы, после того, как ты покинула больницу?

Горячий румянец распространяется по моим щекам, когда я опускаю подбородок. Прямо сейчас я чувствую себя очень неуютно.

— Не надо стыдиться, — его голос нежный, он снимает излишнюю напряженность, и я расслабляюсь. — Если ты не возражаешь, мы можем поговорить об этом, или ты уже начала работать с терапевтом?

— Нет, — бормочу я себе под нос.

Он выглядит так, будто хочет что-то сказать, отругать меня за то, что я так плохо забочусь о себе, но воздерживается.

— У тебя все еще есть моя визитка?

— Да, — пищу я.

— Воспользуйся ей, Ева.

Когда я, наконец, могу встать и уйти, все, что я в состоянии сделать, это покачать головой. У меня нет слов, чтобы выразить то, что я сейчас чувствую. Этот человек лишил меня дара речи.

Я сижу у себя в кабинете, уставившись на эту чертову стену с тех пор, как она уехала. Прошло несколько часов после ее приступа паники в коридоре больницы, а я все еще сижу здесь и думаю о ней. Ее слова, ее слезы и ее взгляд по очереди всплывают в моей памяти. Это отбрасывает меня обратно, в нашу предыдущую встречу, в тот самый раз, когда я впервые увидел ее тревоги и печаль. Забытое ощущение, чувство, которое я не вспоминал уже долгое время, снова находит свой путь в мою кровь. Буря. Неистовые ветра несут вниз, и я боюсь, что буду охвачен и разрушен.

Это чувство, которое я скрываю, это глубоко укоренившееся чувство вины. Вину, которую, как я думал, что уже искоренил. Но эти чувства неуместны. Они не принадлежат ей. Нет. Они принадлежат кому-то другому. Той другой. Той, которой я никогда не помогал, никогда не спасал.

Мне нужно уйти. Исчезнуть и молиться, чтобы она никогда не обратилась ко мне.

Вместо этого мои слова предают мои мысли.

Я велел ей связаться со мной… снова.

Почему я это сделал? Потому что я дурак и был плохо подготовлен к этой встрече. Когда я столкнулся с ней в прошлый раз, мне показалось, будто вселенная играет со мной злую шутку. Прошло уже несколько недель с тех пор, как она была здесь, и так и не перезвонила мне. Я успокоился и уже почти смирился с этим.

Меня не приняли в расчет.

Я запускаю руки в волосы и тяну до боли.

Бл*!

Теперь я загубил к чертям все возможности. Теперь я не могу заставить себя уйти.

Почему она так сильно похожа на нее?

Она мое наказание?

Мое покаяние…

Прикусив свою нижнюю губу, жду, когда мама проснется. Я подтягиваю ноги к груди, обхватываю их руками и наблюдаю за ней. Она всегда была такой? Или было время, когда она была молодой и счастливой? Неужели смерть моего отца так на нее повлияла? Судьба мне тоже такое уготовила? Что, если смерть Ричарда станет для меня катализатором? Мне суждено стать такой же?

Я никогда не понимала свою мать. Легче было судить, чем сочувствовать ее бедам, но последние события будто открыли мне глаза. Теперь я знаю, как быстро страх может взять верх.

Протянув руку, я беру ее ладонь. Что сделало тебя такой, мама? Это должно быть нечто большее, чем просто смерть моего отца. Интересно, сможет ли она когда-нибудь сказать мне, что ее преследует. В ее глазах так много боли. Она отказывается говорить об аварии, в которую попал отец. Она отказывается что-либо объяснять. И я пока тоже не готова озвучить свои собственные страхи, мои кошмары, так как же я могу винить ее? Как я могу судить, если иду по той же темной и извилистой дороге?

Не могу.

Мысленно я возвращаюсь к доктору Монтгомери и тому, как он почти умолял обсудить с кем-нибудь проблемы, терзающие меня изнутри. Что-то было в его глазах, то, что заставило меня поверить, что, возможно, он знал, о чем говорил. Следы от усталости на его лице говорили о грусти, глубокой печали, и мне захотелось выяснить больше об этом человеке. Поговорить с ним. Узнать что-нибудь о нем.

Мягкий стон разлетается по палате, возвращая меня к реальности. Мышцы на лице моей матери дергаются, веки подрагивают. Когда ее глаза, наконец, открываются, она смотрит на меня непонимающе, как будто пытается понять, что она здесь делает.

— О, слава Богу, — кричу я.

Слезы, словно дождь, льются из моих глаз.

Я прижимаюсь к ней и плачу, в моем теле больше не осталось никаких эмоций. Рыдаю, словно очищаясь от всего этого, и едва могу приподнять свою голову. Но все же нахожу в себе силы и ищу ответы в маминых глазах. Почему мы здесь? Почему она делает это с собой?

— Что с тобой происходит, мама? — мои слова произнесены шепотом, и ее зрачки расширяются. — Почему ты делаешь это с собой? Ты убиваешь себя.

— Я не стою слез, — бормочет она. — Если бы ты знала, ты бы не плакала.

А потом ее веки закрываются. Ни ответов, ни разъяснений, ничего. Ещё больше путаницы — это все, что я получаю.

Проходят часы, но я ничего не помню. Я потеряна в моем собственном горе и беспокоюсь о ней, поэтому, когда вошедшая медсестра говорит мне, что время посещений вышло и всем пора отдыхать, я, наконец, всматриваюсь и замечаю, что город за окном окутан тьмой. Придет день, и моя мама будет в порядке. Или, по крайней мере, сегодня она в порядке. Кто знает, что принесет нам завтрашний день.

С нежностью целую ее в щеку, покидаю палату и еду домой. Я не задерживаюсь, чтобы поговорить с Сидни. Я слишком устала, и нет сил, чтобы решать какие бы ни было вопросы, которые она, возможно, хотела сегодня обсудить. Вместо этого я иду прямиком в душ и смываю грязь, которая покрывает мою кожу.