Нет, сейчас ей вполне хватало, но нужно было позаботиться и о будущем.

Перед сном они снова купались в теплой, парной воде, плыли по лунной дорожке, потом блаженно засыпали под неумолчный, убаюкивающий шум моря.

Июль стоял прекрасный, счастливое однообразие дней завораживало, и Вера старалась не думать, что скоро все это кончится, а будущее весьма туманно.

Однажды, сидя на их любимом камне в ожидании заветного огонька, Глеб сказал:

— Нам нужно быть вместе. Я этого хочу. А ты?

«Слава богу! Наконец-то!» — подумала Вера. Они так душевно сблизились тут, слились, что жизнь врозь казалась немыслимой.

— И я. Очень! — ответила она не раздумывая.

Теперь у них появилась новая тема — как осуществить свое намерение? Вера, думая о такой возможности, считала, что все будет очень просто: он переведется в Ленинград и поселится у них. Но выяснилось, что у него другой план: она с семьей переезжает к нему и переходит в Горьковскую филармонию. Не все ли ей равно, где работать?

— Совсем не все равно! — волновалась Вера, — Здесь у меня определенное положение, режиссер, к которому я привыкла, кроме того, есть сведения, что меня собираются представить к званию. Как можно все это бросить? Вот тебе действительно безразлично, на каком заводе работать, — и тот и другой строят корабли.

Но он возражал, что корабли они строят, но разные, и на Адмиралтейском заводе есть главный инженер — отличный специалист. Кроме того, он с двумя сотрудниками НИИ работает над очень серьезной проблемой, весьма перспективной. Это его идея, ему жизненно необходимо закончить эту работу. И потом, он не хочет быть «примаком».

— Ты один, а нас четверо, — подъезжала Вера с другой стороны, — кому легче подняться?

— Пусть тебя это не беспокоит, — заявлял Глеб, — я вас так перевезу, что вы и не почувствуете.

— Но у тебя негде жить!

— Если я скажу, что ко мне приезжает семья, дадут большую квартиру. А вот мы с Чипом у вас не поместимся. Ты понимаешь, что я не оставлю его?

— Бросить Ленинград! — патетически восклицала Вера. — Такой город!

— Такой культурный центр! — насмешливо подхватывал он. — Когда ты была в последний раз в Эрмитаже, Русском музее?

Вера не помнила.

— Гуляла по Летнему саду, Марсову полю, набережным? — допрашивал он.

— Ты же знаешь, как я занята!

— Следовательно, тебе важно сознание: я живу в Ленинграде, — логически заключал он. — А города ты не видишь, проносишься по нему в транспорте. Уверяю тебя, что, наезжая в Ленинград, ты увидишь больше и воспримешь острее. По себе знаю.

— Таня скоро кончит школу, будет поступать в институт.

— В Горьком достаточно вузов, чтобы обучить твою дочь.

Веру резанула неприязнь в его голосе — они с Таней не приняли друг друга.

Так они спорили, приводя все новые и новые доводы, и ничего не могли решить.

Однажды он предложил компромиссный вариант: пусть Вера возьмет творческий отпуск на год (она как-то говорила, что у них есть такая форма отпусков) и с Петькой переедет к нему. А там видно будет. Вера подумала, что этот вариант его устроил бы больше всего, но пойти на него она не могла: разбить семью, год жить без работы — невозможно!

— Ты ничем не хочешь поступиться, — с горечью говорил он, — для тебя все и всё дороже меня.

— А ты? — в слезах говорила Вера. — Тебя держит только работа, а у меня еще дети, мама, я связана по рукам и ногам!

— Не плачь, милая, — смягчался он и, обнимая, твердил: — Что-нибудь придумаем! Непременно придумаем!

— Думаешь, озарит? — с надеждой спрашивала Вера.

Это у них стало игрой. Просыпаясь утром, прерывая разговор, чтение, они спрашивали друг друга: не озарило?

Но озарение не приходило. Выход так и не нашелся.

— «Окончились златые дни в Аранжуэце!» — сказала Вера в последний день словами из шиллеровской пьесы.

Она была так набита текстами, что они лезли из нее в самые неподходящие минуты.

Как радостно налаживать жизнь и как печально ее разрушать!

Эрна Густавовна, довольная жильцами — аккуратны, не пьют, никто к ним не ходит, — обещала оставить на следующее лето домик за ними. Прощаясь, она сказала Вере:

— У вас хороший муж. Это редкость. Сколько мужчин унесла война! Надо ценить.

— А я плохая жена? — с вызовом спросила Вера.

— Хорошие жены встречаются чаще, — поставила ее на место хозяйка.

И Вера подумала: «А может быть, мне действительно надо чем-то пожертвовать? Может быть, он — главней всего?»

Они уехали в Ленинград, и в тот же день она проводила его на аэродром.

А через несколько дней она тоже уехала в поездку по Кавказу.

В комнате совсем стемнело, сквозь щель под дверью из коридора пробивался свет, там уже снова стало оживленно, людно — очевидно, кончился рабочий день. «Опаздываю!» — испугалась Вера, вскочила с кровати, включила свет, с шипеньем зажглись лампы дневного света, не замеченные ею вчера и неуместные здесь. Посмотрела на часы — времени в обрез. И очень хорошо — некогда раздумывать, волноваться.

Вера тщательно оделась в строгое элегантное платье, слегка напудрилась, тронула помадой губы (она почти не пользовалась косметикой, считая, что немолодое намазанное лицо выглядит вульгарно), наспех просмотрела тексты и отправилась.

Войдя через служебный вход, она узнала, как пройти к директору, и пошла по пустому вестибюлю. Публики не было. Неужели отмена и ее даже не предупредили? Задержалась у большого зеркала: на нее смотрела немолодая, но видная женщина, стройная, хорошо одетая. «Не так уж плохо», — подумала Вера, только глаза ей не понравились — усталые, потухшие.

Директор — красивая, цветущая, очень похожая на известную киноактрису — встретила ее с казенной любезностью. Сказала, что мероприятие состоится в читальном зале, и, извинившись, что не может присутствовать — дела, вызвала заведующую библиотекой и поручила ей Веру.

Читальный зал был обставлен вполне современно — стенды с книжными новинками и свежими журналами, полированные столы, комнатные растения. В зале находилось человек сорок — все молодежь. Заведующая представила Веру, переврав отчество — «Владимировна», — ее приветствовали жидкими хлопками, и она села у стола, покрытого красной материей, за которым уже сидел лектор — пожилой, лысый, с невыразительной внешностью. Лектор вяло, монотонно рассказывал общеизвестное, и его скоро перестали слушать. В заднем ряду перешептывались, кто-то, положив по школьной привычке книгу на колени, читал, девчушка за передним столом что-то усердно рисовала, кажется, фасоны платьев.

«Ну и зануда, — подумала Вера, — всех усыпит, потом заставь их слушать!» Пока он говорил, она решила, что здесь надо читать что-нибудь попроще: «Мать изменника», «Нунчу», «Товарища» и, если попросят, что маловероятно, «Одного из королей республики».

Лектор наконец кончил и, видимо, не удивляясь отсутствию одобрения, сел. В зале облегченно задвигались. Несколько человек поднялись было уходить, но заведующая остановила:

— Куда вы? Еще художественное чтение будет.

«Очень им нужно!» — подумала Вера, вставая.

Начинать было трудно. Она несколько секунд помолчала, собираясь, потом, стараясь найти чьи-нибудь глаза, сурово, сдержанно произнесла:

— «Город был обложен тесным кольцом врагов. Со стен города видели, как все теснее сжималась петля…»

Почувствовав просыпающееся внимание зала, она теперь видела только ту женщину-мать, черной тенью скользящую по узким улицам города. Читала она сильно, наполненно, и когда, заканчивая, просто сказала: «…и тот же нож, еще теплый от крови его — ее крови, она твердой рукой вонзила в грудь себе и тоже верно попала в сердце. Когда оно болит, в него легко попасть», — то в зале стояла полная тишина.

Потом ей дружно захлопали, она улыбнулась и, чтобы проверить свое ощущение, спросила:

— Почитать еще?

— Давайте, давайте! — закричал паренек из заднего ряда.

А девочка, рисовавшая фасоны платьев, умильно попросила: