Лучшим днем недели было воскресенье — не потому, что не нужно было идти в школу, школу Вера любила, а потому, что папа был целый день дома. К обеду приходили гости: сестра отца с мужем — любимая тетка Веры, братья мамы с женами и детьми, и всегда кто-нибудь из сослуживцев отца, приятельниц мамы.

«Бразды правления» брал в свои руки папа: с утра, захватив с собой Веру для прогулки, отправлялся на рынок, в магазины, потом сам готовил обед.

В будние дни к ним приходила домработница Мария Тимофеевна. Мама ненавидела кухню, боялась зажечь примус, не умела растопить плиту.

Папа мастерски зажаривал большого гуся с яблоками и круглой румяной картошкой, разделывал селедки, изобретал необыкновенно вкусные салаты. Вера торчала возле него в кухне, с восторгом делая то, что он ей поручал. Мама только сервировала стол, а потом, красиво причесанная, в изящном платье — она хорошо одевалась, — надушенная, приветливо улыбаясь, принимала гостей. За столом бывало шумно, весело, вкусно.

После обеда Вера с двоюродными сестрами и братом уходили в детскую и переворачивали там все вверх дном, потом к ним присоединялся папа, затевал игру в слова, шарады, которые они показывали взрослым. Вера с отцом увлеченно играли маленькие сценки — слоги шарад. Всю неделю Вера ждала воскресенья.

Когда папа уезжал в командировки, он каждый вечер звонил домой. В его отсутствие дома становилось тихо, грустно. Мама жила ожиданием его звонков. По вечерам ее беспокойство усиливалось, она ходила из угла в угол, ломала тонкие пальцы, нервно снимала и надевала кольцо «маркиз» — папин подарок, шептала: «С ним что-то случилось… Я чувствую…» Когда раздавался звонок, она бросалась к телефону и почти со слезами кричала: «Наконец-то! Я тут с ума схожу… Ты здоров? Все благополучно? Ты ничего от меня не скрываешь?»

Папа всегда умел ее успокоить, и к концу разговора она уже извиняющимся тоном говорила: «Что делать, Васенька, у меня нервы в ужасном состоянии».

Вере было двенадцать лет, когда папа уехал в командировку в Москву… и не вернулся.

На следующий вечер после его отъезда мама, как обычно, беспокойно ходила по комнате, поглядывая на молчащий телефон. Вера легла спать, не дождавшись звонка, а ночью ее разбудила плачущая мама:

— Веруся, проснись… папа так и не позвонил… С ним несчастье, я чувствую… Что делать?

Мама была совершенно одета — значит, так и не ложилась. Лицо и оренбургский платок, в который она куталась, были мокрыми от слез.

— Ну, не смог, утром позвонит, — с досадой ответила Вера. — Я спать хочу…

— Спи, спи, доченька, я около тебя прилягу… Не могу одна…

Дрожащая мама легла рядом поверх одеяла, и Вера моментально уснула.

Утром, едва дождавшись шести часов, мама позвонила тете Тане, папиной сестре, и рыдая сказала:

— Немедленно приезжай… Вася погиб… Ничего я не знаю, я чувствую… Он не мог не позвонить… Скорее приезжай!..

Вера лежала в постели, чувствуя, как холодок ужаса заползает в сердце: неужели с папой какая-нибудь беда? И тут же отгоняла от себя страшные мысли — он такой сильный, смелый, с ним ничего не может случиться.

Приехала тетя Таня — спокойная, энергичная, насмешливая. Посмотрев на опухшее от слез лицо мамы, растрепанные пышные волосы, мятое платье, она неодобрительно покрутила носом:

— Хороша, нечего сказать! Избаловал тебя Василий до безобразия! — и, увидев стоящую в ночной рубашке сонную Веру, прибавила: — Девчонку напугала, всех взбаламутила.

— Что делать?.. Кому звонить?.. Куда ехать?.. — твердила мама, ломая руки и захлебываясь от слез.

— Ирина, прекрати истерику! — прикрикнула тетя Таня. — В семь утра звонить некуда. Выпей валерьянки, умойся, причешись — смотреть противно. А ты что стоишь как статуя? — накинулась она на Веру. — Мойся, одевайся, завтракай и — марш в школу.

От уверенного, насмешливого голоса тети Вера повеселела, с аппетитом съела два яйца и бутерброды, терпеливо выслушала обычные наставления мамы: «Будь очень осторожна. Когда переходишь улицу, посмотри сначала налево, потом — направо. Поняла? Сначала — налево, потом — направо». И, помахивая портфелем, вприпрыжку побежала в школу — так хорошо было убежать от маминых страхов и слез на заснеженную утреннюю улицу.

Домой Вера возвращалась в отличном настроении: получила две пятерки. Нужно было скорей пообедать, сделать часть уроков, а потом бежать на репетицию драмкружка. Они ставили пьесу «Есть и спать» из заграничной жизни, в ней Вера играла девочку из трущоб, которой постоянно хотелось есть и спать.

Вызвонив начало «Турецкого марша» Моцарта, что всегда означало победное возвращение, Вера нетерпеливо прыгала перед дверью — долго не открывают. Мама, наверно, спит после бессонной ночи, а Мария Тимофеевна вышла. Вера повторила свой победный сигнал, — дверь открыла тетя Таня и загородила ей дорогу. Как только Вера увидела ее странно застывшее лицо, у нее оборвалось сердце, она выронила портфель и крикнула:

— Папа? Что с ним?

— Не раздевайся, поедешь со мной, — ровным голосом сказала тетя Таня.

На вешалке висело много пальто, из комнаты доносились приглушенные голоса, из кухни быстро прошла женщина в белом халате, неся в руках блестящую коробочку. Вере стало так страшно, что она выскочила на площадку. Вышла тетя Таня, взяла ее за руку и молча потащила вниз. В полном молчании — Вера боялась спрашивать — они приехали к тете Тане. Там она сама раздела Веру, ввела в комнату, обняла, прижала к себе и с трудом заговорила:

— Случилось несчастье… Большое несчастье… Папы нет…

— Как?.. Почему?.. Откуда ты знаешь?.. — закричала Вера, вырываясь от нее. — Не может быть!.. Не может быть!!. Мама придумала, а ты поверила… — кричала Вера, надеясь криком заглушить подтверждение того страшного, непоправимого, что случилось.

Тетя Таня стояла молча, выпрямившись и так закусив нижнюю губу, что выступили капельки крови. Ее неподвижная, окаменевшая фигура, струйка крови, текущая к подбородку, убедили Веру больше слов. Она замолчала, придавленная свалившимся на нее горем, не понимая, что теперь нужно делать, как можно жить. Потом, сглотнув комок в горле, прошептала:

— Расскажи… скажи… как? Отчего?

— Сшиб автобус… скончался по дороге в больницу… — с трудом выговорила тетя Таня.

Это было так невероятно, нелепо — взрослый папа попал под автобус, — что у Веры появилась надежда: тут какая-то ошибка.

— Папа не мог попасть под автобус! Какие глупости! Кто тебе сказал? — снова закричала Вера.

— Звонили из Москвы… старик какой-то переходил улицу — поскользнулся, а тут автобус… Вася бросился к старику, отшвырнул с дороги, а автобус не успел затормозить — гололед… Старик жив… сотрясение мозга…

Вера упала ничком на диван, больно ударившись о его ручку. Ей хотелось кататься по полу, биться головой, чтобы физической болью заглушить боль разрывающегося от горя, ужаса и любви сердца.

— Я так люблю папу… Я так его люблю… — изо всех сил кричала Вера, словно надеясь силой своей любви вернуть отца. — Пусти меня к нему… Я хочу к нему… Я не отдам его…

— Завтра привезут тело… — сказала тетя Таня, поднимая ее. — Ляг, нам нужно много сил, чтобы пережить…

Оттого, что она сказала про папу «тело», Веру охватил такой мутный ужас, что она перестала видеть, слышать, понимать…

Очнулась она на диване. Незнакомый человек колол чем-то в руку, говоря: «Сильное потрясение. Глубокий обморок».

С неделю Вера проболела. Это была странная болезнь — она отупела. Ей ничего не хотелось: ни говорить, ни ходить, ни читать…

Тетя Таня лечила ее по-своему: сидела возле нее и рассказывала о папе — каким он был маленьким, как учился, про его шалости, увлечение техникой, в результате которого то перегорало электричество, то что-то взрывалось, про его самолюбие, вспыльчивость, отходчивость, доброту… Заканчивала она свои рассказы одним и тем же:

— Всегда помни: папа был прекрасным человеком — сильным, добрым, работящим. Он умер, осталась ты — его продолжение на земле, ты должна стать такой же.