Сегодня ей некому было даже сказать: я уезжаю. Никто не заметит ее отсутствия, не будет ждать ее возвращения, и если она совсем не вернется, то хватятся ее не скоро — кто-нибудь из старых подруг начнет тревожиться, что ее телефон давно не отвечает.

Вере Васильевне стало так горько, что снова пришлось одернуть себя: «Не реви! Только этого не хватало!» Чтоб отвлечься, она быстро надела очки и вынула текст.

В последнее время ее великолепная профессиональная память стала подводить. В Пушкинские дни с ней произошел ужасный случай. Ее послали в маленький клуб иллюстрировать лекцию о творчестве Пушкина. После того как лектор рассказал о «Борисе Годунове», она начала читать «Сцену у фонтана», читанную ею без счета. Начала хорошо, подъемно, прекрасно видя своим внутренним видением звездную ночь, сад, фонтан, дошла и монологе Самозванца до слов: «Ты ль наконец? Тебя ли вижу я одну со мной…» Следующая строка — «Под сенью тихой ночи» — вылетела начисто, напрочь! Ее обдало жаром, она в смятении повторила: «Одну со мной…», в отчаянии брякнула: «Под луной…» — и кое-как дочитала до конца.

Это «под луной» стало для нее жупелом. Теперь перед редкими концертами она заставляла себя прочесть весь текст — подключала зрительную память.

Вера Васильевна раскрыла папку и поняла, что читать не сможет, темно. Какое у нее раньше было острое зрение! Ей говорили, что она может быть впередсмотрящим на корабле. Да-а… теперь ей ежеминутно что-нибудь напоминает о приближающейся старости, усиливает ощущение непрочности, беззащитности. Раньше ей казалось, что старость — это не про нее, что ее неиссякаемый запас жизненных сил позволит ей до последнего часа оставаться молодой, сильной, работоспособной, нужной всем. Ну, появятся седина, морщинки — ерунда, чисто внешние признаки, а внутренне она останется такой же. Получилось же как раз наоборот — с внешними признаками дело обстояло сравнительно благополучно, а вот внутреннее состояние выражалось в словах: «Как мне все надоело! Как я устала жить!» Иногда бывали взрывы — она металась по квартире и выла: «Надоело! Осточертело! Обрыдло! Не хочу! Не могу так!» И снова возвращалась «на круги своя»: «Что со мной случилось? Как это произошло?» И снова путались мысли, наваливались обиды…

Поезд шел медленно, часто останавливался на полустанках. Время тянулось бесконечно. Вера подобрала ноги на скамью, вжалась в угол и закрыла глаза. О своей нынешней жизни думать было нестерпимо, и, спасаясь от гнетущих мыслей, она старалась увидеть себя другой: юной, полной надежд…

Замуж Вера Васильевна вышла студенткой последнего курса. В Театральном институте был новогодний вечер. После веселого «капустника» начались танцы, кто-то подвел к ней высокого плотного парня, и он пригласил ее. Танцевал он плохо, очень смущался и, кроме «простите», ничего не говорил, но Вере Васильевне, тогда еще Верочке (как давно это было!), он понравился, как она потом поняла, своей непохожестью на окружавших ее ребят — уверенных, языкастых, исполненных всяческих порывов. Когда вечер кончился, Павел пошел ее провожать. Была настоящая новогодняя ночь, снежная, с легким морозом. Они шли по затихшему городу, и он так стеснялся ее, что даже не решался взять под руку. Он оказался аспирантом-химиком, жил в общежитии и на вечер к ним попал совершенно случайно.

Потом он каждый день встречал ее после занятий, иногда подолгу топчась у подъезда института, даже не решаясь войти в вестибюль. Был по-прежнему молчалив и стеснителен, только смотрел на нее восторженными глазами и отвечал широкой, доброй улыбкой на ее болтовню — она сама могла говорить за двоих.

— Ты что сияешь? — иногда прерывала себя Вера.

— Соскучился очень… Рад… — с трудом выдавливал он.

— Скажи что-нибудь! — приставала она.

Он начинал рассказывать, как ведет практические занятия со студентами, или о статье, которую поручил ему написать его руководитель. Но не о лабораторных занятиях и научных статьях ей хотелось услышать, а о том, что она — любимая, единственная, что он без нее жить не может…

«Буду тоже молчать!» — как-то решила она, выходя из института, и, сдержанно кивнув ему, молча пошла рядом. Он несколько раз беспокойно заглянул ей в лицо и наконец робко спросил:

— Тебе нездоровится?.. Чем-нибудь огорчена?

— Ничуть! — холодно ответила Вера.

И тогда он сорвавшимся голосом сказал:

— Я надоел… Ты сердишься…

Его круглое лицо выражало страх и отчаяние. Вере стало стыдно. Она остановилась, схватила его двумя руками за воротник пальто и ласково, но требовательно сказала:

— Я хочу знать, почему ты таскаешься за мной?

— Ты же сама понимаешь… — прошептал он.

— А членораздельно сказать не можешь?

— Не умею…

— Ну что за телятина! — рассмеялась Вера.

— Телятина, телятина!.. — обрадованно подхватил он. — Я привыкну… Научусь…

Он кротко сносил ее капризы, перемены настроения, безропотно следовал за ней повсюду, а через месяц, багрово покраснев, запинаясь, попросил:

— Возьми меня за шиворот и сведи в загс.

Это косноязычное предложение рассмешило и тронуло ее, ей показалось, что она тоже любит, что он замечательный, что его уравновешенность, молчаливость, человеческая добротность ей необходимы, и в феврале сорок первого они поженились.

Очень скоро она поняла, что сделала ошибку, что можно ценить в человеке прекрасные качества, но, несмотря на это, не любить его, что ей тяжело и скучно с ним. Но расходиться сразу было как-то неудобно, да и некогда — надвигались госэкзамены, дипломные спектакли, она чуть не сутками пропадала в институте, и решила как-нибудь дотерпеть до июня — «скину все и разведусь», но не успела — началась война. Павел ушел на фронт, Танюшка родилась уже в эвакуации. Родилась слабенькой, весила мало, и они с мамой не решились отдать ее в ясли. Театра в том городе не было, и Вера начала работать в местной концертной организации: читала в госпиталях, на эвакуированных заводах, городских площадках. Мама устроилась в бухгалтерию одного из заводов — на иждивенческую карточку не проживешь!

Таньку приходилось таскать с собой повсюду. Закутав ее потеплее, повесив на руку сетку с концертными туфлями и запасными пеленками, Вера прижимала к себе драгоценный сверток и бежала на выступление, или в очередь за продуктами, или на базар — купить вязанку сухих дров.

Когда она пришла на первое выступление с ребенком, бригадир раскричался:

— Безобразие! Ребенок заплачет, сорвет концерт. У нас профессиональная организация.

— Подержите, — ответила Вера и, сунув опешившему бригадиру свой «сверток», пошла читать.

Танька оказалась на редкость спокойным ребенком. А может быть, у нее не было сил кричать? Только если запаздывало кормление, она тихо, жалобно скулила. Кончив свой номер, Вера тут же в каком-нибудь закутке кормила ее, меняла пеленки и бежала с ней дальше. Скоро к этому привыкли, и суровый бригадир весело объявлял:

— Наши девочки пришли, можно начинать!

И со всех сторон к ней тянулись руки взять ребенка. Сколько добрых рук помогали тогда нянчить Таню!

Однажды, после концерта в столовой госпиталя, ее попросили почитать в палате тяжелораненых. Вера так испугалась — она еще не видела тяжко страдающих людей, — что, забыв оставить кому-нибудь Таню, вошла вместе с нею в палату. Остановившись посередине, она поздоровалась, ей вразброд ответили, а с одной койки глухой голос сказал:

— Положи ребеночка ко мне. Пусть рядом подышит. Мы — раненые, не заразные.

Она устроила Таньку рядом с человеком, по грудь закованным в гипс. Когда она прочла «Шуточку» Чехова, ее стали расспрашивать: кто она, откуда, почему ходит с ребенком, где муж, как зовут девочку? Просили показать ее. И Вера осторожно носила сытую, сладко спящую Таньку от одной кровати к другой. Она поняла, что этим истерзанным горечью отступлений, ранами, оторванным от семей мужчинам тихое дыхание, чистый молочный запах ребенка нужнее любого художественного чтения.