Таня пришла грустная, виноватая. Не задавая вопросов, Вера посадила ее завтракать. Дочь ела так, что у матери перехватило горло. Когда Таня наконец насытилась, Вера коротко спросила:
— Денег у тебя, разумеется, нет?
Таня выложила на стол горсточку меди.
— А где же ваши «капиталы»?
Таня пожала плечами.
— Ясно. Пока ты не кончишь институт, я буду давать тебе ежемесячно пятьсот рублей.
— Не надо, ма, спасибо… Мы как-нибудь…
— Не валяй дурака! Вам учиться надо.
— Кит, наверно, не захочет… не позволит…
— А попрекать тебя аппетитом он позволяет себе? — взорвалась Вера. — Отвратительно! Ссоры из-за денег, кусков — лютое мещанство, последнее дело…
— Ничего подобного!.. Ничего подобного!.. — завопила Таня, барабаня кулаками по столу. — Бабушка не поняла… Я купила кофейный сервиз, он рассердился, — сказал, что с моими аппетитами…
— Зачем? — изумилась Вера. — Дома мало посуды?
— Мне он очень понравился…
— А колье ты себе не присмотрела?
— Все, все!.. Я его продам… Я теперь поняла…
— А деньги будешь брать, — твердо сказала Вера. — Это не его дело, у нас с тобой свои отношения.
Весной Никита заканчивал институт. Распределение Веру не волновало, она не сомневалась, что его оставят в Ленинграде. Математики нужны, жена учится, прописка есть, и он отличник, — значит, может выбирать.
В один погожий весенний день бабушка встретила Веру рыданиями:
— На Крайний Север загнали!.. На самый крайний!.. И ее увезет… Вот несчастье… Ты должна вмешаться… Он пусть едет, а ей запрети.
Бабушка еще верила в ее абсолютную власть над детьми. А власти уже не было…
Вызванная Таня объяснила, что Никиту никто не «загонял», он сам выбрал поселок (даже не город!) с непонятным названием Вуктыл. Там школа-десятилетка, у Никиты будет большая нагрузка, и сразу обещают дать квартиру.
— Зачем ему это понадобилось? — гневно спросила Вера.
— Кит считает, что квалифицированные педагоги там нужнее, и у него будет больше самостоятельности.
— По собственной программе собирается учить?
— У него свои мысли об организации учебного процесса…
— Значит, по идейным соображениям? А о тебе он подумал? Ты бросишь институт, останешься без специальности…
— Почему? Я переведусь на заочное…
— Ты и на очном не поражаешь успехами. И что ты там будешь делать? Готовить обеды супругу?
— Кит говорит, что мне могут дать начальные классы. Или пойду воспитательницей в детский садик.
— Тебе так легко расстаться со мной?.. С нами?.. Мы тебе больше не нужны? — срывающимся голосом спросила Вера, понимая, что это запрещенный прием.
— Ма, не мучай меня, себя… — заплакала Таня, — нам нужно пожить отдельно… совсем одним… Я не могу больше обирать тебя… И надоело считать копейки… Там северный коэффициент, какие-то надбавки… И только три года… Я буду приезжать на сессии, в отпуск…
«А ведь это из-за меня, — подумала Вера после ее ухода. — Его стремление к самостоятельности — чепуха, декорация… Если бы Танька сказала: «Нет», он бы остался… Она бежит от меня, чтобы сберечь свое счастье… Значит, она счастлива?.. Почему я никогда не спрашивала ее об этом?.. Была уверена: мне он не нравится, и ей должно быть с ним плохо… «Не хочу обирать тебя…» — с обидой повторила она слова дочери. — Разве я когда-нибудь хоть словом попрекнула ее?.. Я готова все отдать, лишь бы ей было хорошо… Он настроил ее против меня, встал между нами… Мог прекрасно работать здесь, у них отличная комната, Танька спокойно училась бы на дневном, я помогала бы… А там она будет надрываться: учеба, работа, хозяйство… Она еще девочка, не подготовлена к этому… Конечно, не выдержит, останется недоучкой… Почему все мои усилия и жертвы обращаются во зло? — в отчаянии подумала Вера. — Что я делаю не так?»
Таня уехала. Три года превратились в четырнадцать, и, похоже, они собираются дожить там до пенсии. У Тани уже два сына. Внуков Вера видела только на фотографиях. Когда кто-нибудь из подруг удивляется: «Неужели ты не можешь выбраться и слетать посмотреть на мальчишек?» — Вера коротко отвечает: «Меня не зовут». Никита уже давно директор школы, депутат местного Совета, читает лекции в «Родительском университете». Таня — его помощник по внеклассной работе и преподает историю.
Первые годы Таня регулярно прилетала на сессии, жила у Веры, а не в своей комнате, как бы подчеркивая необходимость общения с матерью. После окончания института стала появляться раз в год на два-три дня по пути с Юга, где она с семьей обычно проводила отпуск. Бывало, что они не виделись по два года, если Вера в это время оказывалась в поездке. Нечастые письма несли голую информацию. «Дорогой мамочке» сообщалось, что все нормально, дети здоровы (больны), погода хорошая (плохая), много работы — конец четверти (полугодия, начало учебного года). Заканчивались они обещаниями в следующий раз написать подробнее, а сейчас — увы! — некогда. Но «следующие разы» не наступали.
Как Вера ни вчитывалась в исписанные размашистым Танькиным почерком листочки, она ничего не могла вычитать о ее жизни, душевном состоянии, мыслях. Единственное, что она понимала отчетливо, — для нее не осталось места в жизни дочери. Такие письма пишут по обязанности, а не по велению сердца.
Перед редкими приездами дочери Вера волновалась, готовилась расспросить ее, рассказать о себе, но появлялась Таня — полная, сильная, уже далеко не юная женщина, — тяжелой походкой, от которой звенели рюмки в серванте, ходила по комнате и, не умолкая, говорила о детях: старший Алешка — упрямец, характер будь здоров! Но способный и в музыкальной школе хорошо успевает.
— Вот, посмотри! — демонстрировались фото: Алешка за роялем, Алешка на лыжах, Алешка без лыж…
Антошка — младший — милейшее существо! Весельчак, болтун, никаких капризов, прошу убедиться: Антошка хохочет на пляже, хохочет в кроватке и даже на горшке.
Вера вежливо слушала, вежливо смотрела, но сердце ее молчало — фотографии не полюбишь.
Без паузы Танька перемахивала на свою школу — работы невпроворот! Следовали рассказы о КВН, «Голубых огоньках», успеваемости, контактах с родителями («если бы ты знала, какие есть семьи!»), о «трудных детях» («трудные дети — всегда несчастные, уверяю тебя! Им с детства не хватало любви»).
От бесконечно повторяемого слова «дети» Вера дурела, ей казалось, что толпы детей отгораживают ее от Тани, не дают прорваться к ней. А Таня уже повествовала о своих друзьях-приятелях:
— У нас интеллигенция живет дружно. Интересные люди есть.
И Вера узнавала чрезвычайно ценные подробности об общественной и личной жизни доктора Гребенщикова, инженера Мочалина, физички Лялиной. Да-а! Стоило год ждать дочь, чтобы узнать, при каких обстоятельствах школьного завхоза бросила жена, а он…
Уже не слушая ее, Вера думала, что, вероятно, Таня боится остановиться, боится паузы, в которую может просочиться то больное и трудное, что есть между ними.
Вера никогда не спрашивала дочь о ее семейной жизни, муже, захочет — расскажет сама, но эту тему Таня аккуратно обходила и, в свою очередь, никогда ни о чем не расспрашивала мать, ограничиваясь утверждениями:
— У тебя, я вижу, все хорошо.
«Что она могла увидеть хорошего в моей жизни?» — думала Вера.
В один из приездов дочери Вера начала было рассказывать о своих неприятностях на работе, но Таня, немного послушав ее, прервала:
— «Материал не по возрасту»? Так взяла бы другой. Как ни крути, а ты уже не девочка. Я не понимаю, на что ты обиделась? Нужно трезво смотреть на вещи.
«У нее трезвости хоть отбавляй, — с горечью думала Вера, — эгоизма и черствости тоже хватает. Чужим человеком стала».
После отъездов дочери у Веры всегда оставался тяжелый осадок в душе: почему у них так получилось? Кто в этом виноват? И однажды она призналась себе: «Мой характер».
Но о Тане можно было хоть не беспокоиться, у нее все благополучно. С Петькой же получилось совсем плохо. С детства заласканный, легкомысленный, он привык, что все ему прощается и все легко дается. Быстро увлекающийся и так же быстро остывающий, он ничем по-настоящему не интересовался.