Шурка смотрела умоляюще, по щекам бежали крупные слезы, в голосе звучала неподдельная искренность:

— Не гони меня… Одна я одинешенька…

Римме стало жаль ее, и распирала гордость: сумела все-таки убедить, может быть, спасла…

— Валерочка одно зудит: бери расчет, учиться иди, — всхлипывая, продолжала Шурка. — А мне учение не в охоту, после, может, когда… А ты с понятием, я тебя всегда слушать буду… Около тебя поучусь чему…

До сих пор у Риммы никто ничему не учился, наоборот — ее все еще пытались поучать то муж, то мама, и сейчас она почувствовала себя мудрой, значительной: у нее хочет учиться эта славная девчонка, — Шурка снова казалась ей славной, поэтому она ласково прервала:

— Ну, не плачь! Поняла, и молодец! Вытирай слезы — и пошли.

Шурка робко улыбнулась и по-детски начала тереть кулаками глаза. Римма вынула платок и как ребенку вытерла ей лицо. Шурка блаженно зажмурилась:

— Духовито! Чем ты его?

— Духи «Манон». Нравятся? Приходи вечером, я тебе отолью.

— Я к тебе всегда… Я для тебя все… — захлебнулась Шурка. — А ежели не ко времени, только скажи — и нет меня…

Римма, разумеется, рассказала мужу про свое «педагогическое достижение», он поднял бровь, втянул щеки — знакомое проявление скепсиса — и иронически заметил:

— Быстренько ты ее на праведный путь двинула. Даже Макаренко бы так не управился.

— При чем тут Макаренко? — обиделась Римма. — Она не испорчена, просто очень неразвита, наивна, легко поддается внушению. Сказали ей: делай так, ничего плохого в этом нет — она поверила. Я ей доказала, что это дурно, — сразу поняла.

— Что касается ее развития — согласен: она недалеко ушла от неандертальцев, а относительно ее наивности боюсь, что ты заблуждаешься — не так она проста. Цепкость в ней чувствуется.

— Ничего подобного! — возмутилась Римма. — Она искренняя, славная, а ты — противный скептик…

— Он же — циник, медник и жестянщик, — подтвердил Борис, усадил ее рядом, обнял и задумчиво проговорил: — Понимаешь, Римок, у тебя счастливая способность увлекаться людьми, но при этом хорошо бы помнить, что ангелы по земле не ходят. Тогда меньше будешь ошибаться… и ушибаться. — И, заглянув ей в глаза, ласково спросил: — Ну, что ты потускнела?

— Не люблю, когда напрасно обижают людей.

— Чем я ее обидел? — дернул плечом Борис. — Мне она не нравится. Тебе нравится — на здоровье! — и, засмеявшись, добавил: — Но все-таки взгляни, не прорезаются ли у твоей подопечной рожки под ее красным колпаком, уж больно он торчит.

После этого разговора Римма старалась, чтобы они не встречались, а если Шурка, забежав, напарывалась на Бориса, то он держался с ней подчеркнуто корректно, отчего та совсем терялась.

На ее красный берет Римма больше без смеха смотреть не могла, и однажды, когда Шурка забежала к ней, попыталась его сдернуть.

— Ты чего?! — Шурка обеими руками схватилась за свое красное сокровище. — Разве плохо? Я ж брунетка, мне красное надо…

— Вульгарно выглядит, портит тебя. Снимай немедленно!

Шурка покорно начала вытаскивать бессчетные шпильки и заколки.

— Килограмм железа носишь! Я тебе панамку дам.

Прошлым летом, когда они с Борей уезжали в деревню, Римма, решив, что там ходить в кепке или шляпе глупо, купила ему белую пикейную панаму. Боря изысканно поблагодарил ее и похвалил за предусмотрительность:

— С прицелом живешь. Когда у нас родится сын и подрастет, панамка ему несомненно пригодится.

Сына пока не предвиделось. Римма надела панаму на Шурку, загнула спереди крахмальные поля наверх, получилась модная «маленькая мама», придавшая той совсем юный, невинный вид. Шурка посмотрела в зеркало и всплеснула руками:

— Ох, Римка!.. Как ты про все понимаешь!.. Это надо же!.. А я-то, деревня, мне и невдомек… — потом повернулась к Римме и деловито спросила: — Почем шляпка? Сколько возьмешь?

— Я тебе дарю.

— Так отдаешь? — переспросила она. — А за что?

— За что дарят? — удивилась Римма постановке вопроса. — Ни за что, чтобы доставить себе удовольствие.

— Ты ж отдаешь, тебе-то что за радость? — Она смотрела испытующе.

— Тебе идет, ты довольна — мне приятно.

Шурка замолчала, о чем-то напряженно размышляя, потом сказала:

— А у нас бабы говорят: всякий свою пользу соблюдает.

— Где это — у вас?

— На работе. Тебе ж пользы нет. А может, чего от меня надо?

— Вот что, — рассердилась Римма, — будешь говорить глупости — отдавай панаму и убирайся.

— Нет! — и, пленительно улыбнувшись, попросила: — Ты не обижайся… я почему так говорю: мне понять надо… как люди живут.

— Меньше своих баб слушай. И уходи ты из этой закусочной.

— Я тебя слушать буду, — преданно проговорила Шурка, — как ты, делать буду…

Они продолжали ежедневно встречаться с Шуркой, и у них зародилась своеобразная дружба, крайне удивлявшая Бориса:

— Убей меня, не понимаю, о чем ты с ней говоришь? Что у вас общего?

— Наше — «вечно женское»… — отшучивалась Римма.

И действительно у них находились общие темы. Скажем, дети.

Борис уже несколько раз говорил, что хочет ребенка. Римма в ответ вздыхала:

— Успеем… Дай мне немножко попрыгать. — В ней еще не проснулась потребность материнства.

А Шурка не пропускала ни одного малыша, чтоб не присесть на корточки возле него, певуче приговаривая: «Вот какие мы толстые, сладкие».

Затем неиссякаемая тема — мужья. Римма никогда не рассказывала о Борисе, у них были такие особые душевные отношения, что она ни с кем не могла о них говорить, но Шурку слушала с интересом. А ту хлебом не корми — дай поговорить о Валерке. Наслушавшись в закусочной разговоров о том, кто кого «увел» и что «мужчина нынче балованный, его с панталыку сбить — раз плюнуть!», она постоянно тревожилась о муже: как бы он ее не разлюбил или какая-нибудь «подлянка» не соблазнила его. Поводов для тревоги не было, но она их придумывала: то он на нее посмотрел «как чужой», то весь вечер книжку читал, а ей «да» и «нет», то к мамаше пошел, а та, «злыдня», все ее оговаривает.

Однажды она привела Валерия знакомиться. Держался он свободно, спокойно, но говорил мало, сразу уткнулся в журнал «Рабочий и театр», который, оказывается, никогда не читал.

Шурка влюбленно смотрела на него и теребила: «Валерочка, погляди, какая пианина большая!» — «Это рояль», — мягко отвечал он. «А мишка-то, мишка какой страшенный! Ты только глянь, Валерочка». — «Не суетись, Шурена, я все вижу», — ласково, как ребенку, говорил он.

Римма принесла чай, бутерброды, печенье. Шурка начала жеманно отказываться: «Чего это ты придумала, мы сытые». Очевидно, она считала, что этого требует хороший тон. Валерий с удовольствием пил чай, пробовал крошечные бутербродики с кильками, колбасой, сыром, украшенные зеленью, огурцами. Похвалил Риммино «фирменное» печенье — безе с клюквой. «Я тебе их всякий день печь буду. Римка научит, — моментально отозвалась Шурка. — Она все умеет. Одно слово — артистка!» И, не зная, как еще похвастать Риммой перед мужем, добавила: «Даже свистеть может». Вскоре они собрались домой. Выходя вслед за выскочившей Шуркой, Валерий задержался и негромко сказал:

— Спасибо вам за Шуру. Ей необходимо с культурными людьми встречаться. Совсем она у меня темная. И учиться не могу заставить. Может, вы повлияете?

Во время утренних пробежек с Шуркой к трамваю Римма иногда вспоминала о своей «воспитательной миссии» и толковала о том, что не худо бы той кончить семилетку, а потом пойти в техникум. Шурка слушала ее с нескрываемой скукой и туманно отвечала:

— Покамест тут перебуду. Что осень покажет.

Шел июнь сорок первого, светлый, жаркий. У Риммы тридцатого кончался сезон, у Бориса тоже все шло, как он выражался, «на коду», они решили опять поехать к Лене Медведевой в деревню. Наталью Алексеевну уговорили взять отпуск в это же время — боялись оставить ее одну, и у нее уже была путевка в кардиологический санаторий. Все складывалось удачно.