— Я здоров, силы есть, вижу без очков. Стыдно годами прикрываться, — и ушел.

Римма слушала их в смятении: война только началась, фронт так далеко, а уже, может быть, завтра будут плакать, прощаясь, Елизавета Петровна, Шура…

И вдруг ее охватила эгоистическая, животная радость — Борю не возьмут. У него «белый билет» по зрению. Что ни случись — они будут вместе. Римма посмотрела на мужа: он, задумавшись, стоял у рояля и выстукивал по крышке марш. Она подошла к нему:

— Боренька, как же теперь… что делать?

— Воевать.

— Но тебя же не возьмут?

— Все будем воевать, — он обнял ее за плечи, — и ты, и я… В стороне оставаться нельзя, да и не выйдет… — усмехнулся он.

Римма никак не могла освоиться в новых обстоятельствах, жила в состоянии панического страха, хотя в ее жизни пока ничего не изменилось. Увидев строй призывников и идущих с ними рядом женщин, начинала плакать. В театре ушла с читки антифашистской пьесы — не могла слушать сцену допроса. Встретив Федора Ивановича, разносящего повестки, испуганно спрашивала: «Нам нет?» Первая схватив газеты, с ужасом их отбрасывала — не могла читать об оставленных городах, зверствах фашистов… Измучила мать и Бориса: не позволяла им раздеваться на ночь, услышав вой сирен, тащила их в бомбоубежище, хотя бомбежек еще не было.

Борис и успокаивал ее, и сердился, и, наконец, не выдержал:

— Так жить нельзя. Вам надо уехать. Ты становишься невменяемой.

Это «вам» напугало Римму — он отделял себя от них. Что-то задумал? Она стала подозрительной, старалась уследить, не позволить ему совершить какой-нибудь непоправимый шаг.

Иногда она встречала Шурку, всегда вместе с Валерием. Ему приказали ждать повестки. Шурка взяла отпуск и неотлучно находилась около мужа. Шла она, схватив его под руку, плотно прижавшись, тревожно и любовно заглядывая ему в лицо. Как-то Шурка спросила:

— А твоего чего не берут?

— У него зрение плохое, — виновато ответила Римма, стыдясь своего благополучия.

— Бывает же людям счастье! — завистливо вздохнула Шурка.

Почти каждый вечер заходил Медведев. Из Луги он вернулся один. Лена показала характер — наотрез отказалась ехать, пока не проводит мужа на фронт, а Елизавета Петровна побоялась оставить ее. Андрей Михайлович жил в мучительном ожидании — они все не ехали, а вал войны неотвратимо приближался. По вечерам он не мог усидеть дома, тревога гнала его к Щегловым.

— О чем Володька думает? — с возмущением говорил он о зяте. — Жена на сносях, теща старая, а он их держит там! А про Лизу и объяснить не могу: жизнь душа в душу прожили, а теперь одного бросила… Проводить, проститься не посчитала нужным, — с горечью говорил он.

— Зачем вы себя растравляете? — рассудительно отвечала Наталья Алексеевна. — Она прекрасно понимает, что на фронт вас не возьмут. Сегодня-завтра приедут.

— Откуда она может знать? — возражал он. — Я ей сказал: в военкомат пойду.

Андрея Михайловича не отпустил завод. Производство перестраивалось на военную продукцию, и такие специалисты были нужны здесь.

С каждым днем утешать его становилось труднее — война приближалась к Ленинграду со всех сторон.

В один августовский день в театре прервали репетицию, всех вызвали на общее собрание и объявили: театр срочно эвакуируют, семьи разрешено взять с собой.

По дороге домой Римма придумывала, как уговорить маму: оторвать ее от клиники будет очень трудно. С Борей проще: музыкальное училище занятий, конечно, сейчас не начнет. Он сможет работать у них в театре, а может быть, в том городе есть музыкальная школа? С чего начать укладываться? Велели брать как можно меньше вещей, а Борины ноты займут много места…

Бориса она застала дома. Он аккуратно завязывал папки с нотами, заворачивал их в газеты и складывал на книжный шкаф. Римма сразу все поняла, но крохотная надежда, что кто-нибудь позвонил и сообщил об эвакуации, заставила спросить:

— Зачем?.. Зачем ты это?..

— Завтра я ухожу.

У нее подкосились ноги. Борис посадил ее в кресло и резко сказал:

— Пожалуйста, без слез и сцен. Не оплакивай меня раньше времени.

От обиды Римма перестала плакать — он никогда не говорил с ней таким тоном, — кое-как справилась с собой и почти спокойно спросила:

— Почему ты скрыл от меня повестку?

— Я — добровольцем, в ополчение.

— Кому ты там нужен! — в отчаянии крикнула она. — Без очков ты слепой котенок, мишень…

— Но в очках вижу хорошо. — И, не давая ей опомниться, будничным голосом начал делать распоряжения: им с мамой жить в этой комнате — окна в стенку безопаснее. Вот деньги, сегодня получил окончательный расчет. Рояль никуда не передвигать — от перемены температуры может треснуть дека… Узнав, что театр эвакуируют, он очень обрадовался:

— Непременно уезжайте, хоть за тебя буду спокоен.

— Не поеду. Мы же потеряем друг друга.

— Ерунда! — спокойно ответил он. — Я сразу сообщу Федору Ивановичу номер полевой почты, а ты оставишь свой адрес. Он человек обязательный, все сделает точно.

Ночь они просидели вдвоем, пили сухое молдавское вино, о чем-то говорили, говорили…

Утром Римма стояла в передней и, чтобы не разрыдаться, пыталась петь: «Мальбрук в поход собрался…», а Борис, в болтающейся на нем шинели, громадных ботинках с обмотками, гладил ледяной рукой ее лицо, любовно приговаривая: «Бей, режь, но не пой!» — его абсолютный слух не выносил ее пения. Потом она надолго прильнула к нему, из последних сил стараясь сдержаться, не отягощать расставание слезами. Он бережно отстранил ее и быстро ушел, запретив пойти с ним.

После его ухода Римма долго стояла в передней, чувствуя, как сейчас, сию минуту что-то меняется в ней: от горя разрывалось сердце, но страх уходил и слез не было. Она поняла, что можно плакать, если есть кому утешить, можно «растекаться киселем», быть слабой, если есть за кого спрятаться, кому защитить… Теперь она сама по себе… Сама должна принимать решения, отвечать за себя, за маму. Несмотря на внешнюю властность матери, она чувствовала, что та в чем-то слабее ее, уязвимее.

Первое решение необходимо было принять немедленно: к двум часам нужно нести документы в театр, а она не хотела, не могла уезжать: ополченцев далеко не пошлют, значит, Боря будет где-то под Ленинградом, может быть, удастся его увидеть, и одно сознание, что он близко… Но мама! Возраст, больное сердце, ее следует увезти… Вчера Наталья Алексеевна, услышав об эвакуации театра, сказала:

— Правильно. Нечего вам тут делать.

Римма была так полна предстоящей разлукой с мужем, что не обратила внимания на ее слова, а сегодня утром мама очень рано куда-то ушла. Римма знала, где лежит ее паспорт, можно взять его и поставить мать перед фактом. Паспорта на месте не оказалось. Это удивило и обеспокоило ее — Наталья Алексеевна никогда его с собой не носила, боялась потерять. Что теперь делать — непонятно… Бежать к ней в клинику? Ждать дома? А может быть, это перст судьбы — нельзя им уезжать?

Сомнения разрешила сама Наталья Алексеевна: явилась очень возбужденная, швырнула туго набитый портфель и объявила:

— В военкомате была. Скандал там устроила.

Римма удивилась до крайности — скандалить мама не умела.

— По какому поводу?

— Потребовала направить меня во фронтовой госпиталь, а он: «Детишки на фронте не предполагаются». Ну я ему задала как следует!

— Да? — усомнилась Римма. — Что же ты сказала?

— «Это безобразие! Как вам не стыдно! Врач — военная специальность». Ничего! Я ему докажу! — гневно продолжала Наталья Алексеевна, выбрасывая из портфеля книги. На одной Римма успела прочесть: «Полевая хирургия». — Похожу на операции… Еще посмотрим!.. Когда ты едешь? — переключилась она на дочь.

— Без тебя уж наверняка не поеду.

— Дезертировать не буду, а тебе муж приказал, мать велит.

— У меня своя голова есть.

— Сквозняк в твоей голове! — закричала Наталья Алексеевна. — Борис избаловал тебя, а мне расхлебывать. Нашла время для фокусов!