За елками на рельсах, идущих ниоткуда и никуда, стояли два вагона.

— Это вагон-клуб, — сказал командир. — Здесь будут концерты. А в этом — штаб и кают-компания.

— Почему «кают-компания»? — спросил кто-то.

— Морская часть, — сухо ответил командир. — Порядки у нас флотские.

— А где же сама часть? Никого не видно… — не удержалась Римма.

— В блиндажах, в боевом охранении, — чуть усмехнулся командир. — Сугробы видели? Под ними.

Они поднялись в вагон, прошли по коридору, двери купе открывались, выглядывали любопытные лица. В маленьком салоне их поразили забытые чистота и порядок: на овальном столе белая скатерть, на окнах такие же занавески. На стенах висели фотографии кораблей, в углу на столике — приемник, патефон, пластинки.

Командир пригласил их за стол и, не садясь, так же безупречно вежливо, но сухо сказал:

— Клуб у нас вмещает пятьдесят — шестьдесят человек. Необходимо, чтобы посмотрели все. Прошу концерт рассчитать на час, затем полчаса перерыв и повторить. Так будем делать, сколько хватит времени и сил. Понимаю, устанете, будет трудно, но и людям здесь нелегко. Возражений нет?

Все выразили полную готовность работать сколько нужно. Перерыв можно делать меньше — отдыхают во время чужих номеров.

— Отлично, — прервал командир. — Я вас ненадолго оставлю, — обратился он к ним. — Приятного аппетита. — И ушел.

Голодающим ленинградцам пожелание показалось неуместным, но у него, очевидно, это была привычная формула вежливости.

У каждого прибора лежал ломтик хлеба. Как только командир вышел, все упрятали хлеб в карманы, отвезти домой, а сами медленно, чтобы продлить наслаждение, ели гороховый суп, перловую кашу, заправленную мясными консервами, пили чай с «подушечками». Дали по четыре штуки, две Римма спрятала для матери. Порции были маленькими, даже действующей армии снизили нормы, но все равно — лукуллов пир! Они были почти сыты. Досыта их накормить было невозможно — слишком истощены.

Когда они допили чай, вошел тот же лейтенант. Римма поняла, что хозяева оставили их одних из деликатности — не хотели стеснять голодных людей.

— Пора начинать, — объявил он. — Зрители уже ждут. Кому надо переодеться — прошу за мной.

Женщин он привел в одно из купе, объяснив: «Каюта командира». Толкаясь в тесноте купе, они, помогая друг другу привести себя в порядок, обменивались впечатлениями: «Лейтенант славный, а командир — сухарь». «Может быть, еще вечером покормят?..» «Что мы, объедать их приехали?» «Дорога — жуть! Как доедем обратно?» «Не надо сейчас об этом…»

В дверь постучали, они накинули шубы, и через тамбур их провели в соседний вагон. Там вплотную, сплошной массой сидели матросы, держа на коленях бушлаты и шапки. Пока они с трудом пробирались в противоположный конец вагона, где была маленькая эстрадка, моряки дружно, оглушительно хлопали.

Эстрадка была голая — ни занавеса, ни кулис. Они сели на скамью, поставленную вдоль стены, в ожидании своего выхода.

Каждый номер принимали так, будто здесь выступали не обычные средние актеры, а звезды мировой величины. А может быть, они работали выше своих возможностей, — бывают минуты душевного подъема, когда открывается что-то неизвестное тебе самому.

Риммин номер всегда заключал концерт — смешной, лучше всего принимается. В ожидании выхода она рассматривала зрителей, радовалась их напряженному вниманию, оживлению и вдруг в последнем ряду, в углу, увидела суровое неподвижное лицо — командир. И неприязненно подумала: «Действительно, сухарь. Ничем не проймешь».

Когда они кончили номер, на эстрадку, аплодируя, вскочил смеющийся замполит и зычно, перекрывая смех, аплодисменты, возгласы: «Еще! Еще! Просим!», крикнул:

— Время истекло, товарищи! Как написал товарищ Зощенко: «Задние тоже хочут». — И строго скомандовал: — На выход!

Эти слова как будто послужили сигналом — начался сильный обстрел.

Актеры выстроились на эстрадке, прощаясь с моряками, а те успокаивали их: «Сюда не залетит», «Лупят в белый свет как в копеечку», «Пусть снаряды кладет, тоже не на дереве растут».

Вагон быстро опустел. Они остались одни. Обстрел продолжался. От воздушной волны вагоны медленно катались по рельсам. Они молча, чтобы не тратить силы даже на разговоры, прилегли на скамейки, и от равномерного катанья Римма задремала. Проснулась от близкого грохота — входило новое подразделение. Они поспешно вскочили и убрались на эстрадку. Матросы расселись, замполит попросил начинать, и только Римма подумала, как трудно будет работать на фоне обстрела, — он прекратился. Концерт прошел в полной тишине, прерываемой смехом, аплодисментами. Но стоило после конца раздаться команде: «На выход!» — обстрел начался с новой силой. Это не могло быть простым совпадением, и они спросили, в чем тут секрет. Что за странная закономерность?

— Вас слушают, — засмеялся замполит, — мы специально транслируем концерт. Мощный усилитель поставили, — и пояснил: — Своего рода дезинформация. Наши морячки захлопают, захохочут — через усилитель впечатление — не меньше дивизии. Сам выходил послушать. Да так четыре раза. Сколько тут частей? Пусть думают. Потом психологический фактор: песни, музыка, смех — значит, настроение у людей бодрое. А фрицам здесь ох не сладко! Разведку их захватывали, перебежчики бывают. Представляете, зарылись в землю, в чужую землю, — нажал он голосом, — фатерлянд — скачи не доскачешь, к морозам непривычны, одеты плохо, перед ними триста метров — глухой лес, в лесу противник, а сколько нас, где, прощупать не могут.

— А с воздуха?

— Ничего не увидишь. Наша воздушная разведка проверяла, точные координаты имела, — не нашла. Вот они и бьют по лесу, снаряды расходуют.

После четвертого, последнего, концерта на эстрадку поднялся командир, поблагодарил артистов от имени личного состава и пригласил поужинать.

В кают-компании они, увидев накрытый стол, громко ахнули: чего там только не было! На тарелках лежали нарезанная консервированная колбаса, свиная тушенка, галеты, печенье, наломанный дольками шоколад. Стояли два графинчика с чем-то белым. Они поняли, что офицеры выложили свои доппайки, — знаменитое морское гостеприимство, но хлеб был строго лимитирован, у каждого прибора лежало по маленькому ломтику.

Артисты уселись за стол вперемежку с офицерами, в центре стола сел командир. Замполит зажег три квадратные эстонские свечки, крикнул кому-то: «Вырубай!» — и свет погас. «Экономим», — пояснил он. Стало необыкновенно уютно. Живой огонь свечей отбрасывал таинственные тени. Офицеры разлили водку в стаканы, вестовой принес на тарелочке горячих макарон со следами тушенки — «макароны по-флотски», традиционное блюдо.

Командир поднялся и негромко сказал:

— Прошу встать. Первый тост — за победу! Смерть фашистским оккупантам!

Все чокнулись, глотнули обжигающей жидкости, и вот тут-то снова начался шквальный обстрел.

— Поддержали тост, — усмехнулся, садясь, командир. — Салютуют.

Теперь вагоны катались весьма ощутимо, позвякивала посуда, колебалось пламя свечей. От глотка водки все немного захмелели, начались оживленные разговоры, смех, а на Римму напал приступ самоедства: «Я сижу в тепле, среди сильных, уверенных в себе людей, а мама, старенькая, ссохшаяся, наверно, еще только дотащилась до дому. В комнате темно, холодно… Мама сказала однажды: «Если бы не ты, я бы погибла…» Сумеет ли она растопить печурку? Хватит ли у нее сил? Еще бо́льшую часть хлеба оставит мне… А что сейчас с Борисом? Где он?» Посмотрела на часы — девять. «За таким ужином просидим не меньше часа, а сколько еще ехать! Раньше двенадцати не доберусь. Мама будет волноваться… Что за идиотский характер! Выпала редкая праздничная минута, а я отравляю ее себе». Кругом о чем-то говорили, чему-то смеялись, Римма не принимала участия, сосредоточившись на том, как бы незаметно спрятать хлеб, и хорошо бы еще кусочек шоколада — маме необходимо сладкое. Обстрел продолжался с прежней силой. Кто-то спросил:

— Как же мы поедем?