— Дай поесть…

— Сейчас, сейчас, Боренька… — Римма поставила тарелку на стул, стоявший у изголовья, и присела на краешек кровати.

— По ложечке давайте, по маленькому кусочку, — шепнула Глаша и, зайдя за спинку кровати, немного приподняла Бориса вместе с подушкой.

Как он ел! Трудно передать это выражение жадности и наслаждения. Когда Римма его накормила, Глаша опустила подушку.

— Дай еще… Дай мне еще… — с надрывом умолял он.

— Больше нельзя, Борис Евгеньевич, — строго сказала Глаша, — теперь только через два часа. Потерпите.

У него не было сил настаивать, он покорно вытянулся и закрыл глаза.

— Идемте, — приказала Глаша, — он устал, будет спать.

С этого дня все мысли, душевные силы Риммы были направлены на Бориса: спасти его, во что бы то ни стало — спасти!

Она вставала в шесть утра, варила ему кашу или жарила оладьи из Шуриной муки, завертывала горячую кастрюльку в газеты, платки и, прихватив немного сахару, хлеба, бежала его кормить. Ее поражало, что он совсем не радовался ей, а только тянулся, как грудной ребенок к матери — источнику пищи.

Глаша осторожно увеличивала порции, и он стал постепенно оживать. Через несколько дней он встретил Римму словами:

— Дай очки, хочу на тебя посмотреть.

Она достала из-под подушки футляр с очками, помогла ему надеть. Он, придерживая их за дужки, долго разглядывал ее, вытянув тонкую, как у ребенка, шею, потом печально сказал:

— Тоже голодная… — и, не дав ей возразить, с беспокойством спросил: — Ты мне что-нибудь принесла?

Римма достала кастрюльку с ячневой кашей, заправленной хлопковым маслом, и приготовилась его кормить. Но он взял у нее ложку, сказав:

— Я сам, — набрал полную ложку каши и протянул ей. — Давай так: одну тебе, одну — мне.

— Спасибо, милый, я сыта, завтракала… — Какое счастье, что к нему возвращается человеческое…

А еще через несколько дней он дожидался Римму на площадке. Халат висел на нем как на вешалке, шея грозила переломиться под тяжестью головы, но в глазах уже появился знакомый иронично-ласковый блеск.

— Посмотри, какого богатыря выкормила, — он попытался выпятить грудь. — Правда, богатырь пока больше напоминает одра. А теперь рассказывай, разбойница, кого ты грабишь?

Узнав про ее обменные операции с Шуркой, он усмехнулся:

— Не люблю формулу: «А что я тебе говорил?», но не могу от нее удержаться. Наверно, обдирает тебя твоя подопечная как липку? — и, став серьезным, строго спросил: — Ты уверена, что продукты у нее не краденые?

В этом Римма была убеждена: Шурка не работает — следовательно, красть ей негде.

Шурка теперь приходила регулярно. Она приносила в сумке продукты и уносила мягкие вещи. Мебель еще продолжала стоять. Торговалась она истошно:

— Ну что мишка твой? И волос из его лезет, и пылище в ём! Кроме меня никто не возьмет.

Римме нечего было возразить. Кому сейчас нужны белые медведи?

— Дам за мишку… кило ячневой, кило гороха, он знаешь какой сытный?

— Опомнись, Шура! Это же ковер на всю комнату… Редкая вещь…

— И грамма не прибавлю. Ты бери, бери, пока не передумала.

Римма молчала — положение было безвыходное.

Продукты расходились с ужасающей быстротой. Готовя кашу для Бориса, она не могла не положить блюдечко маме, та, в свою очередь, заставляла есть Римму:

— Если ты свалишься, мы все погибнем. Подумай о нас.

Уходя, Наталья Алексеевна робко спрашивала:

— А Ляле ты ничего не пошлешь? Хорошо бы ей немножко чего-нибудь… Очень слабенькая…

Разумеется, Римма заворачивала несколько оладий. Приходилось больше готовить, чтобы хватило всем.

Вещи таяли. Шурка, поняв ее беспомощность, наглела и давала все меньше и меньше. Римма ломала голову, стараясь найти способ укротить ее. И однажды сообразила: «Мне продавать некому, но и ей купить негде, а она уже вошла во вкус». И попробовала рискнуть. Когда Шурка в очередной приход предложила за старинные гобеленовые портьеры, на которых были вытканы охотничьи сюжеты, полкило хлеба и кило ячневой, Римма твердо сказала: «Нет!»

— Как это — нет? — удивилась Шурка.

— Не продам. Мало даешь.

— Да кому нужны твои шторы? — закричала она и привычно добавила: — Кроме меня никто не возьмет.

Римма сделала загадочное лицо и молча пожала плечами.

— Есть у тебя кто? — забеспокоилась Шурка.

Римма с непроницаемым видом молчала.

— Давай говори свою цену! — понизила она тон.

Это было самое трудное. Римма собралась с духом и, поражаясь собственной наглости, выговорила:

— Полкило шпика и килограмм манной.

— Да ты что! — закричала Шурка. — Очумела?! За всю спальную…

— Как хочешь, — прервала Римма и, показывая, что разговор окончен, начала складывать что-то ненужное в свой чемоданчик.

Шурка схватила сумку с продуктами и выскочила в коридор, громко хлопнув дверью.

Римма обмерла. Что она натворила! Бежать скорей, вернуть? Но тогда она совсем окажется в ее власти…

Шурка вернулась сама. Встав в дверях, она мрачно сказала:

— Говори, сколько? Как отдать!

— Ты уже слышала, — Римма поняла, что победила.

— Ты по деньгам считай, — убедительно заговорила Шурка. — За всю спальную взяла…

— Спальню ты почти даром получила, — прервала Римма. — Считай, что тут добавка за нее.

Шурка задумалась, что-то соображая, подсчитывая, потом широко улыбнулась и махнула рукой:

— Ладно уж! Где наша не пропадала! Вечером принесу. — И, оглядев Римму, уважительно проговорила: — Смотри, какая деловая стала.

Когда Римма принесла мужу несколько тонких ломтиков шпика, он изумился:

— Чудеса! Ты, оказывается, колдунья. Сознавайся, из чего ты его сотворила?

— Из портьеры, — ответила она с гордостью и рассказала про сражение с Шуркой.

— Ах ты, стойкий оловянный солдатик, — грустно сказал Борис, — какой мерзостью тебе приходится заниматься из-за меня.

— Что делать, Боренька? Другого не придумаешь…

— Знаешь что, — сказал он, помолчав, — гони ее. Я уже выкарабкался. Ты меня вытащила, — уточнил он. — Больше мне ничего не носи. А вы с мамой продержались самое трудное время, сейчас станет легче.

— Нет, нет! — испугалась Римма. — Ты еще не окреп, мама плохо ходит… Лялю надо поддержать… Пока нельзя.

— Верный ты мой дружок, — обнял ее Борис… — и задумчиво прибавил: — Никогда не думал, что в тебе такой запас… прочности.

Последние дни пребывания Бориса в госпитале были почти счастливыми. Он стал прежним. Новое в нем было — открытое проявление любви к ней.

Когда Римма не очень поздно возвращалась после концертов, она бежала в госпиталь. Там ее уже знали и пускали в любое время. Борис ждал ее на площадке. Услышав ее шаги, он торопился навстречу.

— Устала, моя маленькая? Замерзла? — говорил он с пронзительной нежностью, обнимая ее, стараясь согреть.

Они шли наверх в комнатку Глаши, которая жила при госпитале. Тесно усевшись втроем, они ужинали. Борис берег свой ужин до прихода жены, она привозила с фронта кусочек хлеба или конфетку, Глаша выставляла свой рацион, и они всем делились по-братски.

Потом Борис сворачивал толстую «козью ножку», прикуривал от коптилки, и они по очереди дымили «трубкой мира».

«Островок счастья» — называл он Глашину комнату.

Глаша подружилась с Риммой, перешла на «ты», только Бориса продолжала звать по имени-отчеству. Глаша была одинока: родители эвакуировались, брат воевал, подруги-однокурсницы разлетелись по госпиталям и медсанбатам. Она смотрела на своих новых друзей с тихой грустью — любовь еще не согрела ее жизнь.

Разговаривали они до поздней ночи. О войне: наверное, это последняя война в истории человечества — должно же неразумное человечество чему-то научиться… О жизни, которая наступит после победы, — прекрасной, удивительной… Все пошлое, подлое, грязное сгорит в войне. О себе — какими они станут? К чему будут стремиться? Не говорили только о смерти…

Накануне выписки Бориса тема смерти возникла.