И в который раз Римма подумала: «Мы бы пропали без Ляльки». О том, что в ту страшную зиму девочка погибла бы без них, она никогда не думала.

Вскоре Наталья Алексеевна заявила, что чувствует себя уже хорошо, дальше бездельничать ей вредно, и вышла на работу.

— А я работать еще не могу, — печально сказала Римма, — нет голоса. Наверно, меня уволят…

Лялька немедленно понеслась в Дом пионеров. Лев Иванович пообещал вечером зайти.

— Только вы не пугайтесь, — предупредила его Ляля, — она сейчас хуже чем в блокаду. Пожалуйста, не показывайте вида.

На Римму действительно страшно было смотреть: на бледном лице ввалившиеся потухшие глаза, пышные вьющиеся волосы перестали виться, повисли сосульками.

Вечером директор, не касаясь трагического события, рассказывал Римме, как ее ждут ребята, — каждый день заходят, спрашивают; что он достал для нее материалы: фанеру, краски, холст и даже грим. Словом: скорее приходите, ждем.

Выйдя на площадку, он шепнул провожавшей его Ляльке:

— Ужасно! Невозможно смотреть — сердце разрывается.

Голос вернулся к Римме неожиданно. Лялька каждый день выводила ее погулять — нельзя быть столько времени без воздуха. Однажды им навстречу попалась женщина с ребенком на руках — явление нечастое в Ленинграде: в блокаду дети рождались редко.

Когда женщина прошла, Римма вдруг остановилась и, глядя ей вслед, заплакала:

— Если бы у меня был ребенок!..

Лялька обняла ее, говоря:

— А я? Я?

Обливаясь слезами, Римма прижалась к ней. Лялька с трудом привела ее домой.

На другой день, когда Ляля вернулась из школы, Римма нормальным голосом сказала ей:

— Раз осталась жить, надо работать. Завтра пойду.

— Правильно, Ришенька, молодец! — обрадовалась Лялька и осторожно прибавила: — Только надо тебя в порядок привести.

И Римма, вспомнив, как после смерти бабушки мама сказала: «Не понимаю, почему горе мешает причесаться?» — с неожиданным интересом спросила:

— Очень страшная стала?

— Неважно выглядишь, — дипломатично ответила Лялька, — очень похудела, — и весело предложила: — Пошли в баню?

В бане Лялька вымыла Римму, ужасаясь ее худобе, а на обратном пути они встретили девочек из кружка, Римма, кивнув им, на ходу сказала:

— Завтра приходите к четырем. Передайте, кому сможете.

Дома Ляля предложила:

— Давай я тебе закручу волосы на бумажки. У нас девчонки так делают — здорово получается.

— Нет, — сказала Римма, — больше мне не для чего… не для кого… — У нее задрожал голос, но она сдержала слезы.

Когда на следующий день она вошла в класс, дети встали — собрались почти все, — тихо поздоровались, Римма подошла к своему столу и негромко сказала:

— Садитесь. Мы будем работать как раньше, поэтому не смотрите на меня жалостными глазами, а покажите «Славу», что помните, — и подала обычную команду: — Приготовились… внимание… Начали!

Эти привычные слова, случайно найденные при выпуске первого спектакля, относились и к ней: она начинала жить снова, ей необходимо было сосредоточить внимание, научиться временно отключаться от своего горя.

«Я не имею права напускать на них мрак, — думала Римма, — в каждой семье горе, я только сравнялась с ними».

Она знала — у многих погибли отцы, у некоторых, в голод, матери, дети жили с бабушками, тетками, старшими сестрами. Несчастливые блокадные дети, для них ее кружок — радость, отвлечение от горестей. Таким он должен остаться, иначе ей следует уйти. Но она уже понимала: никогда от них не уйдет.

Сначала Римма, заставляя себя сосредоточиться, почти не видела, что происходит перед ней, а когда наконец вгляделась, пришла в ужас: дети очень старались, а получалось очень плохо. Они еще ничего не умели, а то немногое, что было наработано, забыли, растеряли. Потерпев еще немного, она, захлопав в ладоши, остановила их, как всегда объяснив:

— Это не аплодисменты. Очень плохо, — и накинулась на Новицкого, игравшего главную роль, сапера Мотылькова: — Митька, что ты пыжишься? Пришел на свидание к девушке, выпятил грудь, ходишь строевым шагом! Хочешь посмотреть, что ты делаешь? — и, выскочив из-за стола, показала.

Дети оживились, послышался смех.

— А ты, красотка, — ухватила она свою любимицу, — кроткую, нежную Киру Блинову, игравшую летчицу Лену, — говоришь с ним, а смотришь не в лицо, а на третью пуговицу. Люди не смотрят в глаза, когда врут. И почему ты разговариваешь за километр? Подойди ближе, он не кусается. Посмотри, что у тебя получилось, — и, конечно, показала.

В классе начала восстанавливаться прежняя атмосфера. А Римма, войдя в раж, вцепилась в Витю Иванова, игравшего профессора Черных:

— А ты, милый друг, может быть, и хорошо играешь, только ни одного слова нельзя понять. Я знаю пьесу наизусть, но не могу догадаться, о чем ты говоришь. Запиши скороговорку: «Разнервничавшегося конституционалиста нашли акклиматизировавшимся в Константинополе». Чтоб к следующему разу от зубов отскакивала!

Досталось всем.

Римма вышла из класса последней — нужно было запереть дверь, и тут из-за угла коридора вынырнул Митя Новицкий.

— Что ты здесь делаешь? Почему не идешь домой? — спросила Римма.

— Рисанна, вы очень торопитесь? Поговорить надо…

— Пойдем, — сразу согласилась Римма.

Они вернулись в класс, Митя плотно закрыл дверь.

Все дети рассказывали ей о себе. Римма знала о них все: кто как живет, какие письма получают, что сказали мама, бабушка, тетя… Кто кого обидел, кто с кем и из-за чего поссорился… Все, до мелочей. О Мите она не знала ничего. Он никогда не заговаривал, а спрашивать о нем она не хотела. Обычно он, буркнув «…данья», уходил первым, а если иногда и шел ее провожать, то с независимым видом плелся в хвосте.

Они сели за стол, и Митя, смущаясь и злясь на свое смущение, поведал не совсем обычную историю: родители его живы. Отец — военврач, ушел на фронт в первые дни войны и работает во фронтовом госпитале, а мать в декабре сорок первого вышла замуж за какого-то профессора, и их самолетом эвакуировали в Ташкент. Римма не поняла, как та умудрилась развестись с воюющим мужем, но не стала вдаваться в подробности. Мать умоляла Митю лететь с ней и ее новым мужем, но Митя наотрез отказался, сбежал из дому и прятался у товарища. О матери он говорил с ненавистью, жестоко:

— Батю предала… шкуру спасала…

Митька остался с бабушкой — матерью отца, а та с горя начала пить.

— Что пить? — тупо спросила Римма.

— А что придется… Сначала дома спирт был, водка — мать оставила, чтоб на хлеб меняли… потом коньяк «три косточки»…

— Митенька, говори со мной по-человечески, — взмолилась Римма. — Что еще за «косточки»?

— Неужели не знаете? Денатурат.

Дальше бабушка начала менять на спиртное хлеб, продукты, вещи, Митька чудом остался жив — его подкармливала какая-то тетя Тася — медсестра, долго работавшая с отцом.

— А ты ей говорил про бабушку?

— Нет… она батю уважает.

Потом бабушка спьяну упала, повредила ногу, засела дома и стала посылать Митю: «Где хочешь возьми, а принеси».

— Воровал… — угрюмо признался Митя. — К праздникам выдают водку, я кручусь — зазевается кто, я и свистну… В подъезде девчонке ножичком пригрозил — сама отдала… Лучше возьмите, — он вынул из сапога узкий ножик и протянул Римме, — не порежьтесь, острый… Не могу больше с бабкой моей… Вчера поленом засветила… вот, — он отвернул шарф — на худой грязной шее была здоровенная ссадина.

— Пойдем, — решительно встала Римма, — я с ней поговорю.

— Не поговорите, — мрачно ответил он, — я из школы пришел — она песни пела, а сейчас спит как колода…

— Ты сегодня… обедал? — неожиданно спросила Римма.

— Какая разница? — отвернулся он.

— Идем к нам. Вместе поедим, поговорим…

— Ни за что!.. Вы думаете, я нарочно сказал… чтоб бы… чтоб меня… — рванулся он к двери.

— Стой, дурак несчастный! — крикнула Римма таким голосом, что он остановился. — Митенька, — проговорила она умоляюще, — у меня нет сил воевать с тобой. Я тебя очень прошу: пойдем.