Камень летел бесшумно. Ни свиста, ни звука удара. И всё же удар был. Лысый издал что-то похожее на звук крайнего изумления.

— Не спорь со мной, — потряхивая задом, возразила фигура у стены. Журчание прекратилось.

Немой ринулся вперёд. Одной рукой схватил упавший камень, другой — кинжал, выпавший из слабеющей ладони, и коротким ударом клинка пробил отакийцу печень. Мёртвое тело грузно повалилось набок.

Солдат у стены повернулся, сделал два шага и остолбенел. Две щёлки под натянутым капюшоном, не мигая, сверлили его лоб, целясь. Резкий бросок и окровавленный камень-убийца так же бесшумно, как и за миг до этого, прорезал затхлый воздух подземелья. Через мгновение он выбил солдату глаз и тот, взвыв от боли, ладонями закрыл лицо. В два прыжка немой оказался рядом. Сверкнула кинжальная сталь, и отакиец с перерезанным, брызжущим кровью горлом свалился плашмя на спину, затылком угодив в собственную недавно смастерённую лужу.

Находясь в осаждённой столице, Себарьян лишь на девятый день узнал, где держат сыновей Хора. Катакомбы под крепостью он знал вдоль и поперёк с детства, отлично помнил все ходы и выходы, и даже мог предположить, в которой из семи темниц заточены пленники. Скорее в угловой, с единственным окошком под сводчатым потолком. Остальные окон не имели вовсе.

Все девять дней он прислуживал хозяину, ухаживал за его лошадью и одеждой, прибирался в каморе и подносил вино. Хозяин, королевский советник Альфонсо Коган, представлял своего нового немого слугу не иначе как наипреданейшим на всём белом свете.

— Уж будьте покойны, — повторял Альфонсо своим собеседникам, при этом хитро щурясь, — уж от кого-кого, но у моего слуги вы ничего обо мне не выведаете. И не пытайтесь, не проронит ни слова.

Вечерами к советнику захаживали многие. Его простоватая комнатка вмещала дубовый стол, два стула и кровать, на которой спал он сам, Себарьян же ютился на полу у входа.

Гости навещали разные. От генералов отакийской армии, до вождей-островитян. И если офицеры-южане называли Альфонсо не иначе господином или советником, островитяне звали попросту Мышиный Глаз. Разговоры велись за ужином под одну-другую кружку хорошего вина, наполнять которые вменялось в обязанность немому Себарьяну. Частенько советник и гость переходили на отакийский, а иногда и на островное наречие. Откуда им знать, что безъязыкий слуга досконально понимает оба.

Часто захаживал двухметровый старик-островитянин с обожженным лицом по прозвищу Красноголовый. Пил много и совершенно не пьянел. Только кожа на обожжённой безухой стороне черепа от виска до шеи становилась ярко-алой. Длинные нетронутые сединой рыжие патлы росли только на уцелевшей части, грязными сосульками ниспадая до самого плеча. Не по-стариковски жилистые руки синели татуировками, а единственное ухо украшала тяжелая серебряная серьга в виде полумесяца. На широкой груди такой же изогнутый медный медальон.

Часто захаживал отакийский вельможа в начищенных до блеска позолоченных латах. Три дня назад немой был свидетелем странного разговора с ним. Импозантный седовласый рыцарь, к которому Альфонсо обращался не иначе как «Ваша светлость» начал со слов:

— Уверен, армия с пониманием воспримет естественное желание королевы передать трон родному сыну.

Стоило большого труда не выдать, что немой понял смысл сказанного.

— Естественное желание? — саркастически переспросил советник.

— Да уж, выглядит неубедительно. — «Ваша светлость» неуверенно жевал слова. — Конечно, она ещё молода и сильна, а наследник мал…

— К тому же нельзя забывать и о совершеннолетней принцессе, — напомнил советник. — Отакийские законы поощряют право первенцев. Даже если это девочка.

— Вы правы… как-то нелогично получается, — поникшим голосом согласился гость, перебирая пальцами носовой платок. Весь разговор «Ваша светлость» непрестанно сморкался, тряся длинноволосой седой шевелюрой.

Советник задумчиво потёр подбородок:

— Пока вопросов не будет. Солдаты не хотят в голодные Гелеи, мыслями они дома, в тёплой, сытой Отаке. А вот через время вопросы появятся…

— Но почему? Неужели желание добровольно отречься от престола и уйти в монастырь выглядит так уж неестественно? Пути господни…

— Знаю-знаю, Ваша светлость. И всё же… уж поверьте мне, мало кто поверит, что добровольно. Убив короля, станешь королём. Помните?

— Значит, людей надо убедить, что желание было добровольным. Постараться, чтобы поверили. Но как?

— Толпа всегда поддаётся убеждению, если подойти к вопросу с умом. Я вам помогу. Уверен, всё получится.

— Ещё одной заботой больше, — невесело качал головой рыцарь.

— Не отчаивайтесь, — подбадривал его советник, — одна забота ничто по сравнению с десятком более серьёзных, от которых вы избавились.

— Да-да… вы как всегда правы, дорогой Альфонсо, — гундосил вельможа, вытирая платком красные распухшие ноздри. — Для меня как главнокомандующего в любом случае лучше, избавиться от безрассудной королевы, чем потерять армию.

Немой чуть не опрокинул кувшин с вином. Рыцарь громко чихнул.

— Эти болота меня доконают… Кругом сырость…

— Слышал, скоро армия двинется домой?

— Да-да… только закончим приготовления, — он снова чихнул и, вытирая слезящиеся глаза, добавил: — ждём Монтия…

Вспомнив сейчас тот разговор, подумал, что тоже не прочь увидеть Монтия — стоящего тогда у портьеры высокого молчаливого человека с пальцами, унизанными дорогими перстнями. Себарьян облизал пересохшие губы и подумал — сейчас бы отхлебнуть прямо из того кувшина пару больших глотков. Он поправил на шее выбившееся из-под воротника ожерелье с человеческими языками, переступил через трупы охранников и направился к угловой комнатке, с единственным окошком под сводчатым потолком.

— Я привёл его! — отчитавшись, мальчишка виртуозно поймал подброшенный медяк и растворился, словно и не было его вовсе.

— Твой посыльный всю дорогу боялся, что я сбегу, — ухмыльнулся Праворукий и замер в дверном проёме: — Может ещё не поздно сбежать?

— Поздно. Заходи. — Карлик кивнул, пропуская вовнутрь.

Праворукий вошёл. Обернулся, взглядом пытаясь отыскать исчезнувшего мальчугана:

— Как им это удаётся?

— Найти в городе человека с железной рукой не сложно. Сложнее привести куда следует.

— У мальца получилось.

— Знал, что не откажешь. — Кузнец указал на табурет, предлагая сесть. — Сдаётся мне, ты из тех, кто помнит о своих долгах.

Праворукий осмотрелся. С тех пор как он покинул это место, оно особо не изменилось. Тлеющий горн, видавшая виды наковальня, груда металла беспорядочно сложенная в углу, рядом с мехами заготовка то ли для узкого меча, то ли для широкой косы, на столе кувшин и кружка. Праворукий сглотнул, нестерпимо захотелось выпить. И всё же он удержался от вопроса — не та ли огненная вода в кувшине? Отведя взгляд, покосился на отремонтированный табурет, усомнился, стоит ли испытывать судьбу, и не решившись сесть, так и стоял истуканом посреди кузницы.

И всё же что-то было не так. Что-то изменилось, и перемена эта настораживала. Ощущение чужого присутствия мигом мобилизовало внимание. Будто стоя в тёмной комнате, ясно чувствуешь, что в ней не один.

— Сразу к делу, — начал карлик и, подойдя к лежанке, отвернул край перештопанного вдоль и поперёк лоскутного одеяла.

Под ним оказалась девушка. На обрамлённом каштановыми волосами, иссиня бледном лице, казалось не осталось ничего живого. Сомкнутые веки, тёмные круги вокруг глаз, ресницы застывшие увядшей травой, ни кровинки в потускневшей коже, неподвижные, будто вылепленные из прозрачного воска крылья курносого носа. Одни лишь губы еле заметной дрожью указывали на то, что душа всё ещё держится за это хрупкое тельце.

— Кто это? — спросил Праворукий.

— Ребёнок, — ответил кузнец.

Гость повернулся, сомкнул руки вместе, вложив стальной протез левой в могучую ладонь правой.