Войдя в пещеру, она прикрыла глаза, доверившись слуху. Звук капели, лёгкое поскрипывание ледяных сосулек, тихий шорох летучих мышей. Осторожно ступая, разведчица прислушивалась. Кромешная пещерная мгла была переполнена тишиной.

Отражение слабо мерцающего сияния мигнуло, пробежав по обледенелой скальной стене. Тропа уходила за поворот, откуда исходил свет. Неровный, прерывистый, неестественный. Прижавшись к холодной стене, девушка выглянула из-за угла. Взору предстал небольшой грот со сводчатым потолком и неглубоким озерцом посредине. У края воды поблёскивал разгорающийся костёр. Потрескивали влажные сучья, пахло топлёным жиром. Над костерком, сидя на корточках, склонился Меченый. Его спина сгорбилась, выдавив худыми лопатками высокие горбы на кольчужной рубахе. Поодаль стоя спал конь Чёрный. Меченый подкладывал в костёр просохшие еловые ветки небольшими порциями, от чего звук горящего дерева то усиливался, то слабел. Но, не смотря на это, сквозь тихое потрескивание, охотничий слух северянки различил густой злобный рык. Долгий, не прерываемый даже дыханием. Так рычит притаившийся сенгаки.

Северянка медленно повернула голову. Сначала вправо, затем влево. Замерла, когда рык стал чётче. Всмотрелась в темноту. Напрасно. Беспросветная мгла сковала пространство. Лишь тусклое мерцание костра освещало неровным светом участок вокруг него.

Меченый подбросил горсть сухостоя, и пламя, жадно облизывая ветви оранжевыми языками, вдруг вспыхнуло ярко и сильно. В темноте блеснули зелёные глаза. Рык усилился, и охотница увидела, где притаился нелюдь. Сжавшись, напряглась как взведённая пружина. До побелевших костяшек стиснула рукоять клинка.

«Сейчас», — мысленно приказала себе.

Всё произошло в доли секунды. Над уступом показалась маленькая плоская голова с длинными блестящими от слюны клыками, и сенгаки взметнулся в прыжке. Охотница бросилась наперерез, выставила клинок, метя в розовое распахнувшееся брюхо, самое ранимое место. Сталь вошла как в воду, разорвав брюхо напополам. Когти задней лапы, зацепившись за капюшон, повалили Като на камни, и вонючая горячая жижа залила её лицо. Охотничий бросок закончился для нелюдя мгновенной смертью. Туша свалилась замертво, придавив северянке ноги. Она с трудом протёрла лицо. Внутренности сенгаки — сплошной студень. Над собой увидела склонившегося Меченого. Он с силой поднял её, осматривая со всех сторон:

— Цела? Ты как здесь оказалась?

— Надо умыться, — отстраняясь и не видя ни Меченого, ни дрожащего в стороне коня, ни мёртвого сенгаки, девушка пошла к воде. Смыв с лица мерзость, почувствовала, как наливаются усталостью ноги, как дрожат пальцы рук.

— Тебе стоит вернуться, — услышала за спиной.

— Ты не скажешь спасибо за спасение? — говорить было трудно из-за гадкой жижи, забившейся в нос.

— Спасибо… и всё же, возвращайся.

Услышала, как сзади ковыляет Меченый, таща за собой ногу. Вскочила, с вызовом развернулась и шагнула навстречу:

— Будешь указывать, что мне делать?!

— Като, послушай… — он попытался взять за руку.

— Не прикасайся ко мне! — северянка озлоблено толкнула протянутую ладонь.

— Зачем тебе со мной?

— Не твоё дело. В Кустаркане меня ждёт мой командир Поло.

Лицо девушки горело. Меченый с силой ухватил её за плечи, привлёк к себе и прижал так, что перехватило дыхание.

— Пусти… — выдавила она сквозь зубы.

Жаркое дыхание обдало кожу. Бездонные глаза, словно два пустых синих колодца, вглядывались ей в лицо. Горячие губы коснулись сухих губ, и долгий, испепеляющий, проникающий в глубины сознания поцелуй лишил воли, обжёг так, что кончики ушей полыхнули, зарделись вселенским огнём. Пытаясь оттолкнуть наглеца, она упёрлась ладонями в грудь, но сильные руки крепко сжимали дрожащие плечи.

— Угарт, научи меня своему языку, — попросила Гертруда.

— Ни к чему тебе геранийский, — возразил Праворукий.

— Это ещё почему?

— Твой дом — Отака.

— И поэтому мы идём в Кустаркан? — улыбнулась принцесса.

— Там есть то, что поможет переправить тебя домой.

— Помнится, ты обещал отвести меня в Гесс.

— Ну… — Праворукий не знал, как начать сложный разговор.

— Я всё знаю, — тихо прошептала девушка, тронув ладошкой его стальную руку. — Мне всё рассказал Альфонсо.

Она не расплакалась. Тихо продолжала сидеть, закутавшись в широкую меховую безрукавку, подобрав под себя ноги, руками обхватив острые коленки. Бледное лицо, чуть подрагивающие ресницы. Она держалась мужественно, изо всех сил стараясь не заплакать.

— Сначала дядя Йодин… теперь мама.

Девочка столько пережила за это время, что слёз не осталось совсем.

— У тебя есть я, — сказал Праворукий, подумав, что это вряд ли утешит.

Принцесса взрослела на глазах и уже не была похожа на ту, какую увидел в кузнице карлика-горбуна.

— Спасибо, — кивнула, высоко подняв голову.

Стойкость всегда была отличительной чертой рода Конкоров. Когда свергли Кровавую династию, Угарту шёл пятый год. Позже, взрослея, он слышал разные слухи, но правда заключалась в том, что дед Гертруды, грозный Тихвальд походил на своего добродушного брата Лигорда как огонь на воду. «Сила и честь» — начертано на гербе Тихвальда Кровавого. «Доброта и справедливость» — девиз Лигорда Отакийского. Стойкая, с ясным бесхитростным взглядом, внучка Конкоров удивительно гармонично совмещала в себе и твёрдость родного деда, и добросердечность двоюродного. Юная наследница обоих королей, наконец, объединила два их девиза в один.

— Бедная мама… — чуть слышно одними губами произнесла принцесса.

Надолго замолчала, и пока Праворукий подбирал слова поддержки, попыталась улыбнуться чистой, открытой улыбкой:

— Ну что, научишь геранийскому? — улыбка получилась не очень. — Хочу рассказать Корвалу, как прекрасна моя страна.

— Могу сказать одно — там теплее, чем здесь, — сказал Праворукий.

— И ещё там хорошие люди.

— Видел я, что сделали эти хорошие люди в Омане.

— Я разберусь с этим, когда встречусь с герцогом Гарсионом и генералом Оберином. Так не оставлю. Не верю… тут что-то не так. Отака не воевала больше пятидесяти лет, её армия исключительно для защиты отакийских границ от пиратов. Не будь два года назад набегов Хора, не будь необходимости усмирить кровожадность и междоусобицу здешних наместников, вряд ли мои земляки находились бы сейчас по эту сторону Сухого моря. Мать хотела покончить с соседскими войнами, и объединить Сухоморье как было до Столетней войны.

— А вместо этого…

— Мой дед Лигорд говорил: война — это когда молодые умирают за прихоти стариков. Дед любил людей и был мудрейшим правителем со времён Раскола, — и улыбнулась, вспоминая: — Добрейшим, как каждый любитель вкусно поесть.

— Вижу, ты любила его.

— Очень. Дедушка Лигорд заменил мне всех умерших дедушек и бабушек, а дядя Йодин Гора родного отца. Я обоих очень любила. Как и маму… У меня была прекрасная мать. Она обещала дедушке Лигорду чтить мир, и я не верю, что всё произошедшее — её рук дело.

— Как видишь, с вашим приходом мира не случилось.

Словно пытаясь отогнать невесёлые мысли, принцесса мотнула головой, разбросав по плечам каштановые волосы, и чуть слышно, но с металлической ноткой в голосе попросила:

— Пообещай, что больше никогда не будем говорить об этом?

— Обещаю, — ответил Праворукий.

— Пока не разберусь, о возвращении говорить рано. Альфонсо сказал, нужно выждать. Он поможет. Одного не пойму, зачем мы идём с ними?

— У каждого свои цели. У нас с тобой свои, у лесорубов свои. Они надеются, что ты поможешь им найти золото. Мы планируем другое.

— Если научишь меня геранийскому, я расскажу им, что есть вещи гораздо важнее золота. Расскажу о философии Эсикора, о гуманизме, о мудрости отакийских книг, о поэзии и человечности.

— Боюсь, им будет не интересно. К тому же, для них отакийцы — враги.