Но из так называемых провозвестников весны нет ни одного вполне надежного. Потоки полярного воздуха могут на целые недели оттеснить возросшую активность солнца. Блестящие ветви вишневых деревьев по утрам вдруг покрываются морозной глазурью. Календарь спокойно лежит в теплой комнате, упорствуя в своих утверждениях касательно начала весны, тогда как за стенами дома нас пугает земля, покрытая слоем нового снега, а продрогшие перелетные птицы либо ковыляют по полям и лугам, либо улетают обратно.

Человек — единственное существо, которое не довольствуется тем, что происходит на его планете. За долгие столетия он придумал для себя маленькие, надежные весны в парниках и теплицах. Но ему и этого показалось мало. С некоторых пор его изыскательские партии все время в пути, они носятся с проектами повернуть теплые морские течения и сделать надежнее начало весны, а весну, по мере возможности, более продолжительной. Но осуществлять эти проекты следует с осторожностью, ибо где плюс, там и минус.

Солнце отогрело в синицах потребность петь. Как острые иглы, стояли в саду листья крокусов, защищая первые синие цветы. Скворцы высвистали нас из утреннего сна. Воробьи уже вели свою весеннюю войну. В чревах кобыл прыгали и ворочались жеребята.

В такие погожие весенние дни дед сеял овес. Холщовый мешочек с семенами, который он придерживал левой рукой, был завязан узелком на его левом плече. Холст бабушка соткала из собственноручно надерганного льна. Каждую весну она стирала и белила мешок для первого сева. Семена овса тихонько шебуршали в такт дедовых шагов, сыплясь из правого его кулака на взбороненное поле. Мы, дети, гурьбой бежали за бородатым стариком. Время от времени дедушка хитро улыбался и из холщового мешочка вылетало яйцо. Яйцо было сварено вкрутую. Мы живо его подхватывали, счищали скорлупу и съедали, не останавливаясь, чтобы не проворонить вылет следующего.

У сорбов, как, впрочем, и у многих народов, яйцо считалось символом плодородия и весны. Яйца, брошенные вместе с семенами, были жертвоприношением богине весны.

Но прожорливые боги и богини в ходе столетий менялись, становясь все более одухотворенными и мудрыми. Дед уже не помнил значения пресловутого яичного сева, но так или иначе на первый сев неизменно выезжал с торбой крутых яиц, мешками овса и четырьмя внуками в телеге. Итак, мы, дети, съедали яйца, предназначавшиеся богине весны, и, сами того не ведая, брали на себя ответственность за будущий урожай овса.

— Так оно и должно быть, — говаривал дед.

Позднее я понял, что многое из того, о чем старики говорили «так оно и должно быть», безусловно, не должно было так быть.

Я наблюдал за красными гусями. Они праздновали тот скромный праздник, который с конца весны и до самого конца лета делает их заботливыми, хлопотливыми родителями. Теперь уже месяцами не смогут они выбрать время досыта наесться. Враги будут подкарауливать их потомство на воде и в воздухе.

Покуда я размышлял над последствиями любовной игры красных гусей, из тонкого, как бумага, прошлогоднего камыша послышался любовный призыв выпи. Он несся над водой, и вода подергивалась рябью. Лягушки торопливо нырнули, а белохвостый орлан неподвижно повис в воздухе, когда прозвучал мощный любовный зов выпи. Трудно поверить, что птица не больше канюка, на тонких длинных ногах исторгла этот вздох планеты.

Апрельский снегопад. Я бродил расстроенный и угрюмый, хотя все равно не мог накликать подходящую погоду для сеянья салата.

Светлая зелень сиреневых почек просвечивала сквозь белизну, а уже взошедшие лилии отважно разрезали снежный покров своими похожими на шпаги листьями. На выгоне брюхатые шотландские кобылки разгребали пелену мнимой зимы в поисках витаминозных молодых стебельков на пользу будущих жеребят. Скворцы и черные дрозды отыскивали свой завтрак на бесснежных местечках под сенью елок и папоротников, а мои сыновья, смеясь, скатывали липкий поздний снег в большие шары. Из шаров они слепили снеговика с опущенными уголками рта, который смотрел на мир глазами-щелочками из кусочков угля.

Тут и я рассмеялся, и не только над снеговиком, а потому, что едва не лишил себя поэтической радости этого необычного дня.

Ястреб, высматривая добычу, пронесся над вершинами старого соснового бора. Там у вороньей четы было гнездо, и они забили тревогу. Ястреб укрылся в густой кроне одной из сосен. Восемь ворон, обитавших по соседству, стали виться над укрытием хищника и каждая каркала так жалобно, словно тот уже закогтил ее.

Потом слетелись вороны из заозерной стороны; когда их набралось двадцать, они попытались прогнать ястреба ударами клювов. Защищаясь, разозленный ястреб вылетел из своего укрытия, но воронья стая все увеличивалась. Тридцать шесть ворон преследовали ястреба и выгнали его из густого леса на открытое поле.

Через двадцать минут воронья чета, первой забившая тревогу, вернулась в свое гнездо. Мудрые вороны! А что, если бы в это время появился второй ястреб? Он преспокойно полакомился бы вороньими птенцами.

Бук и сосна росли на берегу озера в такой тесной близости, что стволы их терлись друг о друга. Соки бука и сосны, видимо, хорошо уживались, и мало-помалу оба дерева срослись по стертым местам.

Когда мы заметили эту букососну или соснобук, мы сочли это чудом природы. Но если уж начинаешь приглядываться к такого рода странностям, тебе бросается в глаза вторая, третья, и так в течение двух лет нам удалось обнаружить целый десяток подобных двойных деревьев по берегам разных озер. Они утратили свою необычность, но зато мы напали на след математического закона: чудо неотъемлемо от числа один, связанное с числом два, оно превращается в будничное явление.

Когда лягушки умолкли, из букового леса по ту сторону озера до меня донеслось кукование. Кукушечий зов пересек озеро, залив и луга, по пути несколько утратив свой фонон. Этот зов достиг моего слуха гладкий как камешек, отшлифованный морем и выброшенный на берег, но я все равно почувствовал благодарность. Как-никак, первое кукование кукушки в этом году, и уверенность, что мне дарована еще одна весна.

Когда мы ночью вернулись из соседней деревни, куда ходили в гости, оказалось, что на свет появился каурый арабский жеребенок. От роду ему было не более получаса, судя по мокрой шкуре.

Мы прибрали конюшню, а Якоб, наш младший, «распорядился» назвать жеребенка Селимом, так это имя за ним и осталось. Все дети восторгались еще даже не распрямившимся жеребенком. Его глаза так умудренно смотрели на мир, словно жеребячий мозг уже хранил знание людей и воспоминания о пустынях Аравии или о плоскогорье Неджда.

Мы, однако, растревожили жеребенка своими восторгами. Он встал, качаясь на еще непослушных ножках, заметался по деннику и прижал уши в поисках материнского вымени.

Утром выяснилось, что молока у кобылы недостаточно. Жеребенок всю ночь оставался на ногах, пытаясь высосать хоть немножко молока. Но все его старания ни к чему не привели, одна из его задних ножек распухла от долгого стояния, а к полудню он так изголодался, что жадно припал к рожку с коровьим молоком. Но это была только временная мера, и мысль об опасности, угрожавшей жизни жеребенка, мучила всю нашу семью.

Мы позвонили по телефону нашему другу, ветеринару. Под вечер он приехал и сделал кобыле укол, стимулирующий молокоотдачу.

Уже вечером мы убедились, что инъекция помогла, жеребенок не стал пить коровье молоко, а ночью улегся. Насытившись, он выказывал свое удовлетворение.