Лицо Зённеке не растаяло в темноте. Его в Германском рейхе знал каждый. Миллионы рабочих произносили его имя с гордостью и глубоким чувством, словно клятву.

Это ему семнадцатилетний Йозеф-Мария Гебен писал из следственной тюрьмы: «Пока на свете есть такие люди, как Г. З., имеет смысл жить. Пока живы мы, молодые, на свете не найдется стен, достаточно толстых, чтобы удержать Вас в тюрьме!» А к письму приложил ужасно длинное стихотворение.

Их первая встреча состоялась четыре года спустя. Йозмар был разочарован и жестоко страдал, потому что не мог признаться себе в разочаровании, — в двадцать один год человек еще не знает, что с ним делать. Это было в разгар рурских боев. Он искал этого человека, за которым уже не первый день охотилась полиция. Наконец он нашел его — в пивной. Это был невысокий человек в не по росту длинном, слишком тонком плаще, задубевшем от влаги. Он держал в руке стакан пива, с которого то и дело сдувал пену. Рука — левая — дрожала, правая была не видна. И человек этот бранился, оттого что пиво было теплое.

Такова была их первая встреча. Йозмар долго к ней готовился. Нет, конечно, речь он произносить не собирался, но какие-то слова ему хотелось сказать, как только он предстанет перед вождем.

А тут и говорить было нечего, слова ушли куда-то. И конечно, он начал заикаться, как всегда, когда что-то непредвиденное ломало тот порядок, в который должны были вписаться задуманные им действия. Он сказал:

— Я — Йозеф-Мария Гебен из Кёльна. Я когда-то писал вам. Я готов стать… готов быть в вашем распоряжении. — Последнее слово, которое он хотел выговорить кратко и четко, конечно, застряло где-то между языком и зубами. Ах, какое жалкое было зрелище! Только теперь он заметил, что в пивной были еще люди, усталые мужчины, глядевшие на него с усмешкой. Поэтому он так и не решился взглянуть Зённеке в лицо. Увидел только, как тот необычно мягко поставил стакан на стол, а затем услышал голос:

— Так ты, значит, прямо из Кёльна?

— Да, из Кёльна!

— А где твой велосипед, на улице?

— Да.

— Отлично! Ты будешь нашим связным, курьером. Тебя будут звать Адольф — так зовут всех наших курьеров. Пойдешь прямо сейчас. Слушай…

В те дни он виделся с ним еще дважды, а потом все кончилось. Зённеке исчез, его фотография висела во всех полицейских участках, за поимку была назначена награда. Живым или мертвым — эти слова были набраны жирным шрифтом — его следовало доставить в ближайший участок.

— Немецкая партия тоже прошла подполье. И вышла из него закаленной. Отсеялись бездельники, трусы, сомневающиеся. Но и мы не лежали на боку, дожидаясь, пока выглянет солнышко и подсушит всю эту вонючую грязь. Вот Адольф, он тогда был сопляком, но и он мог бы вам кое-что рассказать, — говорил сегодня Зённеке иностранным товарищам. И указывал при этом на Йозмара искалеченной рукой.

Когда эти семеро ушли, Герберт задержался.

— Йозмар, теперь тебе снова придется побыть курьером. Ты слышал, что делается там, на юге. Видел, сколько там фракций, одна против другой? Они зря расходуют силы. А дел впереди еще много. Официально, понимаешь ли, тебе надо лишь передать им материалы и выслушать, что они тебе скажут, а потом передать нам. И не поддавайся на разные провокационные вопросы насчет собственного мнения и все такое. Ссылайся на решения, которые ты им привез. А сам гляди в оба, все примечай. И постарайся, конечно, не попасть в лапы полиции, чтоб тебя не пристрелили где-нибудь на границе при попытке к бегству. Ну, пока, старина!

На улице снова пошел дождь. Время близилось к полуночи. Звонка все не было. Йозмар мог бы подождать его и в постели, но боялся, что не услышит: после такого напряженного вечера он наверняка заснет очень крепко. Он взял эти три книги, внимательно осмотрел переплеты и подивился чистой работе «Техника». Подъехала машина; его, как всегда, потянуло к окну. Фары погасли, из машины вышла женщина и направилась к дому. Она то ли пританцовывала, то ли шаталась при ходьбе — трудно было разглядеть. Отперев калитку, она обернулась и посмотрела прямо на него.

Он запретил себе думать о Лизбет и обо всем, что зависело от ее звонка. Чтобы отвлечься, он стал листать одну из книг. Он прочитал: «Несмотря на привлекательную внешность Мэри-Лу Фондеринг, нельзя было сказать, что ей еще в колыбели напророчили, что в один прекрасный день она станет владелицей настоящего испанского замка».

В дверь позвонили. Значит, Лизбет решила просто собрать чемодан и приехать к нему, значит, она едет с ним. Надумала наконец. Он не стал дожидаться лифта, кинулся вниз и отпер входную дверь.

— Это я. Я забыл у тебя папку, — сказал человек, прикрывая за собой дверь. Йозмар узнал Пятницу, одного из тех семерых.

Папку они нашли быстро. Пятница, казалось, испытал большое облегчение; он опустился в кресло, стоявшее у балконной двери, быстро снял шляпу и тыльной стороной ладони стер пот со лба. Затем движения его замедлились, он осторожно положил на стол очки, устроился в кресле поудобнее и принялся осматривать комнату, точно видел ее впервые. Йозмар следил за его взглядом, пока не почувствовал, что гость разглядывает его самого так же, как стены и мебель. Он почувствовал, что у него краснеет лоб, как бывало всегда, от ощущения своей беспомощности. Он провел рукой по волосам и медленно повернулся, чтобы уйти из-под этого цепкого взгляда.

— Извини, что помешал. Я уже до дому дошел и только тогда заметил, что забыл папку. Такого нельзя допускать. Там очень важные бумаги. Ты завтра мог бы уехать, так ничего и не заметив, а папку кто-нибудь нашел бы, та же уборщица, — последствия могли бы быть самые непредсказуемые, сам понимаешь, товарищ. Надеюсь, ты на меня не в обиде?

От его спокойного низкого голоса Йозмару стало стыдно, но он не понимал почему. Нет, конечно, он не в обиде.

— Значит, едешь завтра утром и все выполнишь строго по программе?

— Да, так, наверное, будет лучше всего.

— Нет, это как раз не будет лучше всего. Если ты позволишь мне остаться, то давай садись, иначе придется встать и мне. Уже поздно.

Йозмар сел и тут же заметил, что это его движение примерного школьника заставило гостя улыбнуться. Его длинное худое лицо показалось Йозмару неприятным. Красивый широкий лоб резко контрастировал со щеткой коротких черных волос; мягкий нежный рот, нежные девичьи губы казались чужими, искусственными на этом строгом лице с тенями от выпирающих скул. Этот человек не был уродлив, он был неприятен.

— Я завидую тебе, товарищ. Через день-два ты уже будешь там, увидишь наших. Ты, наверное, и не знаешь, что это такое: тоска по родине. Видеть людей, которых любишь, только в кошмарных снах, чувствовать, как исчезает действительность, ведь она изменяется, а уже без твоего участия. Писать — и не знать той, уже новой, интонации, с которой прочтут твои письма. «Я говорю от имени рабочих своей страны», — сначала-то это правда, но вскоре уже и нет. И то, что ты говоришь от их имени, вероятно, тоже перестает быть правдой. Об этом следовало бы знать, но как узнаешь?.. Ты говоришь на нашем языке?

— Да, немного, я жил там три года, работал в одной немецкой фирме. Думаю, потому Зённеке и выбрал меня для этого дела.

Телефон прервал его на полуслове. Он с трудом договорил фразу до конца и снял трубку. Это звонила Лизбет. Он почти ничего не понимал: слова так и сыпались, мешая друг другу и налезая одно на другое, — она всегда так говорила, когда хорошо подготовленная ложь в последний момент казалась ей слишком глупой и неправдоподобной, и она на ходу начинала сочинять новую. Она решила извиниться за то, что позвонила так поздно, почти на три часа позже, чем обещала, но звучало это как упрек. Йозмар сказал:

— Да, я понимаю, конечно! — Он слышал дыхание Лизбет, потом она сказала:

— Йозмар, ты мне, наверное, не веришь, но я правда не могла, я должна была, ты же знаешь, как Лора нервничает, когда у нее генеральная репетиция, а я…

Он прервал ее:

— Я тебе верю, Лизбет, правда верю. — Он подождал. Откуда-то, словно издалека, доносились голоса и музыка. Кто-то пропел: «…ресничку выдеру и заколю…», затем раздался тонкий голос Лизбет: