— Дайте мне дюжину, только дюжину и берите остальное, — пискнул он. В дикой злобе оскалил зубы и нагнул голову, чтобы укусить Кита в ногу, но удержался. — Только полдюжины, — стонал он. — Я собирался завтра отдать его вам. Да, завтра. Ей-богу, собирался. В картошке — жизнь! Только полдюжины!

— А где второй мешок? — заорал на него Кит.

— Я съел его, — последовал честный ответ. — Здесь все, что осталось. Дайте мне несколько штук и берите все остальное.

— Съел? — завопил Малыш. — Целый мешок! А эти несчастные умирали, потому что у них не было картофеля! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Свинья! Боров!

Первый удар оторвал Уэнтворта от ног Кита. Второй — повалил его в снег. Но Малыш продолжал бить его ногами.

— Пожалей свои пальцы, — сказал Кит.

— Я его бью пятками, — ответил Малыш. — Я поломаю ему все ребра. Я сверну ему челюсть. Вот так! Вот так! Жаль, что на мне мокассины, а не сапоги! Свинья этакая!

Эту ночь поселок провел без сна. Час за часом Кит и Малыш обходили хижины и вливали картофельный сок в полуразрушенные рты их обитателей, но четверть ложечки за раз. Весь следующий день они проработали поочередно, — один спал, другой работал.

Больше смертей не было. Самые тяжкие больные стали быстро поправляться. На третий день даже те, кто не вставал уже несколько недель, выползли с помощью костылей на свежий воздух. И в этот же день весеннее солнце впервые заглянуло в расселину.

— Даже полкартошки не дам, — говорил Малыш Уэнтворту, который продолжал хныкать и клянчить. — Цынга вас не тронула. С вас довольно того мешка, что вы сожрали. Вы на двадцать лет застрахованы от цынги. Встретившись с вами, я начал понимать бога. Я всегда раньше недоумевал, почему он не укокошит сатану. Теперь я его понимаю. Он не укокошил сатану потому же, почему я не укокошил вас. Хотя, конечно, это с моей стороны непростительно.

— Позвольте вам дать совет, — сказал Уэнтворту Кит. — Эти люди поправляются. Через неделю мы с Малышом уезжаем. Вас некому будет защищать, когда они примутся за вас. Собирайтесь в путь. До Даусона — восемнадцать дней.

— Укладывайте ваши пожитки, Эмос, — прибавил Малыш. — Не то все, что вы получили от меня, покажется вам детской забавой в сравнении с тем, что сделают с вами эти выздоравливающие.

— Джентльмены, прошу вас, выслушайте меня, — Захныкал Уэнтворт. — Я чужой в этой стране. Я не знаю здешних дорог. Я не знаю здешних обычаев. Позвольте поехать вместе с вами. Я вам дам за это тысячу долларов.

— Хорошо, — злорадно усмехнулся Кит, — если согласится Малыш.

— Кто? Я? — Малыш выпятил грудь. — Я — ничтожество. Я — червь. Я — гусеница, брат головастика, мухин сын. Я не боюсь и не стыжусь ничего, что копошится и ползает по земле. Но путешествовать с этой ошибкой мироздания! Проходи, любезный. Мне тошно на тебя смотреть!

И Эмос Уэнтворт ушел один, таща за собой сани с провизией. Но не прошел он и мили, как его нагнал Малыш.

— Эй, вы, пойдите-ка сюда! — закричал он. — Поближе. Ну, давайте.

— Не понимаю, — запищал Уэнтворт, вспоминая с дрожью, как Малыш дважды избил его.

— А тысячу долларов, — это вы понимаете, а? Тысячу долларов, которую вы получили от Кита за ту картофелину! Выкладывайте.

Уэнтворт возвратил ему мешок с золотым песком.

— Надеюсь, вас укусит хорек, и вы подохнете от водобоязни, — сказал на прощанье Малыш.

Однажды, морозным зимним утром, в магазине Даусоновской Акционерной компании Люсиль Аррал подозвала Кита Беллью к прилавку с галантерейными товарами. Продавец ушел за чем-то на склад, и Люсиль опять надела рукавицы, несмотря на то, что рядом стояла жаркая печь.

Кит охотно подошел на ее зов. Во всем Даусоне не было человека, которому не польстило бы внимание Люсиль Аррал, субретки маленькой труппы, каждый вечер игравшей в театре «Палас».

— Город вымер, — капризным тоном сказала она, протянув ему руку. — За всю неделю не было ничего интересного. Скифф Митчел собирался устроить маскарад, но отложил его. Золотой песок исчез из обращения. Театр пустует. Почта не приходит вот уже две недели. Одним словом, город забрался в берлогу и спит. Нужно что-нибудь придумать. Надо всех расшевелить, — только мы с вами можем это сделать. Кстати, вы знаете, я поссорилась с Уайлдом Уотером.

Почти одновременно перед Китом предстало два видения. Первое — Джой Гастелл. А второе — он сам, лежащий на снежной дороге с огнестрельной раной, которую нанес ему, с обычной меткостью, этот самый Уайлд Уотер.

Люсиль Аррал сразу подметила, что Кит не слишком жаждет расшевелить Даусон с ее помощью.

— Нет, нет, совсем не то, что вы думаете, — уколола она его, капризно смеясь. — Уж если я брошусь к вам на шею, вам придется быть ко мне повнимательней.

— У многих от неожиданной радости делается разрыв сердца, — пробормотал Кит.

— О, лгун, — кокетливо сказала она. — Вы прежде всего испугались досмерти. Имейте в виду, мистер Беллью, что я вовсе не собираюсь в вас влюбляться, а если вы в меня влюбитесь, вам придется иметь дело с Уайлдом Уотером. Вы его знаете. Да и, кроме того, я еще не совсем с ним порвала.

— Ну что ж, задавайте ваши загадки, — усмехнулся он. — Может быть, в конце концов, я научусь их отгадывать.

— Тут нечего отгадывать. Я вам скажу все прямо. Уайлд Уотер думает, что я с ним порвала, понимаете?

— А вы с ним поссорились или нет?

— Нет, не поссорилась. Но пусть это останется между нами. Он думает, что я на него рассердилась. Я подняла такой шум, будто бросаю его навсегда. Впрочем, он этого заслуживает.

— При чем же я здесь?

— Вы? Вы заработаете деньжат, а Уайлд Уотера поднимет насмех весь Даусон. Это ему будет полезно. С ним — мягко выражаясь, с ним просто сладу нет. А все оттого, что он здоровенный детина и владелец богатейших заявок.

— И оттого, что он жених прекраснейшей женщины в Аляске, — вставил Кит.

— Да, между прочим и поэтому, благодарю вас за комплимент. Но это во всяком случае не дает ему повода выходить из себя. Он вчера снова выкинул штуку. Усыпал золотым песком весь пол в салуне «М и М». На тысячу долларов. Развязал мешок и стал сыпать золото под ноги танцующим. Вы слыхали об этом, конечно?

— Слыхал. Сегодня утром. Хотел бы я подметать стол в этом заведении. Но все-таки при чем же здесь я?

— Слушайте, Он слишком уже разошелся. Я разорвала нашу помолвку, и он теперь делает вид, будто у него разбито сердце. Вот здесь-то вы и пригодитесь. Я очень люблю яйца.

— Их больше нет в продаже! — полным отчаяния голосом закричал Кит. — Что делать? Что делать?

— Подождите!

— Но какое отношение имеет ваша ссора к яйцам? — спросил он.

— Да вы слушайте!

— Слушаю, слушаю, — сказал он.

— Так слушайте же, ради бога! Я люблю яйца. А их в Даусоне осталось совсем немного.

— Да, я это знаю. Почти все они проданы ресторану Славовича. Яичница с ветчиной стоит три доллара. Это значит по два доллара за яйцо. Только кутилы да вы с Уайлдом Уотером можете их есть.

— Он тоже любит яйца, — продолжала она. — Но дело не в этом. Дело в том, что я люблю яйца. Я каждый день в одиннадцать часов завтракаю у Славовича и всякий раз съедаю два яйца. — Она многозначительно замолчала. — Предположим, только предположим, что кто-нибудь скупит все яйца.

Кит внимательно разглядывал ее, в душе одобряя выбор Уайлда Уотера.

— Вы меня не слушаете, — оказала она.

— Продолжайте, — ответил он, — я сдаюсь. Ну, в чем же Дело?

— О, какой вы глупый! Ведь вы же знаете Уайлда Уотера. Что он сделает, когда увидит, что я тоскую по яйцам?

— Не знаю. Продолжайте.

— Он побежит к человеку, который скупил яйца. Он перекупит все яйца, сколько бы они ни стоили. Вы только представьте себе: в одиннадцать часов я прихожу к Славовичу. Уайлд Уотер садится за соседний столик. Он это считает своей обязанностью. «Два яйца в мешочек», говорю я официанту. «К сожалению, мисс Аррал», отвечает официант, «яиц больше нет». «Человек, яичницу из шести яиц», ревет Уайлд Уотер, как медведь. И официант отвечает: «Слушаю, сэр». И яйца поданы. Нет, вы предстаньте себе: Уайлд Уотер смотрит на меня, а я принимаю негодующий и холодный вид и подзываю официанта. «К сожалению, мисс Аррал», говорит он мне, «эти яйца принадлежат мистеру Уайлду Уотеру». Вы представьте: Уайлд Уотер торжествует и с самым невинным видом ест яичницу.