Правда, теперь вот, вспомнил Уваркин о только что прибывшем инженере, лишняя душа в сводке прибавилась, план выработки-то спускается еще и с учетом численного состава партии, а какой прок с итээра — съемка гроши стоит, не то что бурение.

Воспоминание о новом геологе вдруг вызвало в памяти то, что мучительно ускользало со вчерашнего вечера, — в Черноубинской экспедиции трудился когда-то однокашник Евгения Ивановича!.. Как же — Димка, Дмитрий Игоревич Семисынов. Еще в тридцатые годы на курсах буровых мастеров среди всех выделялся, грамотешка вроде та же — пять классов, шестой коридор, а назначение получил в главк, инструкции своему же брату спускал. А после войны объявился на высоком горизонте — начальник крупной на Алтае экспедиции. Перевыполнения, премии — это у него как бы само собой получалось. Считай, уж и до пенсии дотянул с почетом, да вышла какая-то осечка. Что-то стряслось тогда у него, года два или три назад, и след Семисынова затерялся. «Ах, Дима, Дима… вот тебе и Дима!» Недаром говорят, — не без сладко щемившей гордости подвел Евгений Иванович свой собственный итог, как бы исходя из неудачи фартового однокашника, — что не тот конь хорош, который широко скачет, а тот, который канавы под собой чувствует.

Да и у парня, подумал он еще о Званцеве, вид-то совсем не весенний, нет ли тут какой связи с историей самого Семисынова… Выведать, срочно выведать надо. Уж на что Евгений Иванович шустрых не любит, а этот ну прямо так смирнехонько стоял сегодня перед ним и ждал терпеливо, чего он ему скажет. А что ему сказать… лето в подчинении проходит, а там уж не его забота.

Не его, не его забота, — все кончится через полгода, а то и раньше. Протягина как-то говорила, что на пенсию отпустят сразу же, как только найдут замену. А чего ее искать долго, когда она уже есть. Кто-кто, а Евгений Иванович загодя стал думать об этом, иначе какой бы тогда смысл держать ему при себе в конторе классного буровика Пашку Тихомирова и, как сыну родному, приводить в порядок все его автобиографические параграфы, — в прошлом году, например, в конце полевого сезона, как раз на покров, благополучно приняли Пашку в кандидаты. Лучшей замены себе он и не видит. Главное, с хорошей хваткой парень, — цифру плана на ощупь чувствует. Не то что ученый вертопрах Роман Лилявский, — молодой специалист, только-только, месяц назад, произведенный в начальники съемочного отряда. Этот, правда, тоже шустёр, пальца в рот не клади, но шустрость его как бы другого направления — в науке лихость проявляет. Хотя к плану, к святым его цифрам, относится халатно, спустя рукава, можно сказать.

Но не считаться с Романом нельзя, это было бы ошибкой, рассудил и теперь Евгений Иванович. Парень два года после институтской скамьи бегал в техниках и ни о каких чинах не мечтал, а тут вдруг устроил бунт — ходил на прием к самому начальнику управления. Сначала перевели его в инженеры, а нынче, с переходом партии на новый планшет, когда прежние кадры растасовали кого куда, приказом по экспедиции назначили Романа Лилявского начальником съемки. Но теперь уже сам Евгений Иванович выхлопотал ему это место, — малый пробойный, такому лучше сразу дать верхнюю ступеньку маленькой лестницы, чем оставить на средней высокой лестнице, начальник съемки — это как раз то, что нужно, пусть занимается отчетом, а место начальника партии достанется Пашке.

Лилявский, как и другие геологи до него, будет фактическим автором отчета (и Званцева теперь вот пристегнет к этой своей упряжке), а Пашка, как и сам Евгений Иванович в прошлые годы, станет номинальным Главным исполнителем, — первая подпись, почетное место на защите в управлении… Оно, конечно, ответственно — с первого же и спрос, но и честь опять же.

Косматился туман по сосновому вершиннику. И морось — нету конца и края серой пелене. Не будет сегодня солнышка, и Лопатников с машиной как сквозь землю провалился.

Уваркин запер коттедж и, накинув на голову башлык энцефалитки, по доскам, брошенным на грязь хоздвора, пошел в контору. Кому-то, может, и все равно, с горькой усмешливостью думал Евгений Иванович, какая будет расстановка в партии, но лично он рассуждает так: «У учителя должен быть ученик». А это только Тихомиров. Во-первых, анкета такая же. Во-вторых, сравнивать и сопоставлять, если кому захочется, будет не с кем и не с чем: один стиль, один почерк.

Роман приехал на следующий день после Званцева.

Собственно, он мог приехать и еще на день позже, а то и через неделю — его свободу теперь никто не ограничивал.

Уваркин?

Конечно, баба Женя предпочел бы, чтобы все итээровцы вообще не уезжали из партии ни на праздники, ни на отгулы. «Отгулы вам за прогулы».

Нет, работать в праздники он их не заставит — просто баба Женя не хочет, чтобы кто-то уезжал гулять, тогда как сам он заведомо остается. У него же с тоски и одичания скулы сводит: человек почти безвыездно сидит на базе. Разве что на совещание какое выедет или на престольный праздник, к жене в Подмосковье, иной раз выберется, — не молится, а верует, ну смех и грех! А то все на базе, на базе, на каком бы планшете партия ни стояла. Прямо подвижник. К тому же и в будние дни почти все работники партии так или иначе крутятся на участке, а на базе он да Пашка Тихомиров, да еще сторожиха ночная, — не больно-то разгуляешься с такой компанией.

А в праздники — кто не знает! — в любой партии стоит дым коромыслом, гуляют с утра до вечера и в обратном порядке, — разумеется, в праздники законные, а не религиозные. А тут, видишь ли, итээровцы моду взяли — уезжать домой, в Москву, благо что ехать поездом всего лишь одну ночь.

Это для бабы Жени главное огорчение. Однажды, когда еще партия стояла на другом планшете, лично он, Роман, пытался хохмы ради перепеть, подыгрывая себе на гитаре, голосистого бабу Женю, да сбился, первый же дал петуха где-то на тридцатой песне. Здоро-ов, старый хрен, такого бы впору за буровой станок поставить, а не на пенсию провожать.

Да, было времечко, когда он трепетал перед бабой Женей, являлся всегда тютелька в тютельку, — точно в назначенный срок. А теперь он тоже не какая-нибудь тюха-матюха, не последняя спица в колесе. Хватит, поболтался два года и младшим техником, и старшим. Все в техниках бегал, будто и не кончал вуза. Крутился волчком, и не потому вовсе, что хотел выделиться, чтобы заметили. Работалось легко и с душой, и было удивительное удовлетворение оттого, что делал любую работу, был, как говорил баба Женя, на подхвате. Не жаловался — понимал: в геологии много черновой работы, и делать ее кому-то тоже надо. Это хорошо усвоилось в институте и на практиках, где приходилось, бывало, и в патрубок упираться, помогая ручникам проворачивать буровой снаряд.

Потом вдруг стал замечать — а ведь многие в партии и палец о палец не ударят, и ничего, даже ловко у них получается: и фамилия на титульном листе отчета стоит первая, и зарплата самая высокая, и ответственности, если разобраться, никакой.

Поразился: возможно ли такое в наше-то время?!

Видит: возможно…

А как же тогда совесть? Неужели за каждым следить, проверять каждого?

«Ха — совесть! — подстегнул он себя. — Я вот проявляю сознательность, а на мне и пашут без роздыху!»

Да и кто о нем думает! Делает какую-то там работу молодой специалист Роман Лилявский, вроде бы всем доволен и пусть на здоровье продолжает дальше.

Было все равно — да вот теперь и не все равно. И приятели вон хвастают — давно в инженерах…

В одном из маршрутов, когда в партию приехала главный геолог Протягина, он загнал ее, как худую лошаденку, — за день подмял под себя километров тридцать, и все маршрутом, на крупномасштабной съемке, сделав более шестидесяти точек в день. Работать он мог и выложился в тот день весь без остатка. И что же? Скупо похвалили, еле отдышавшаяся Протягина дала Уваркину указание перевести его на должность старшего техника.

И тогда ему подсказали.