Полагаю, что в данном случае переводчик точно передает дух и атмосферу, которая, по всей вероятности, должна была сказываться и на ощущениях самого Мао. Это достигалось, в частности, тем, что каждая встреча Сталина с Мао Цзэдуном приносила нечто неожиданное, непредсказуемое. Содержание бесед всецело определялось хозяином, который, однако, никогда заранее не раскрывал темы разговора. Обычно беседа начиналась с отвлеченных сюжетов.

В одном из интервью, данных Н. Федоренко журналу «Аргументы и факты», ему был задан весьма интересный и важный, с моей точки зрения, вопрос:

«– Было заметно, что отношения Сталина и Мао – это отношения „старшего брата“ и „младшего брата“?

 – Отношение Сталина к Мао Цзэдуну менялось со временем. Сначала… Сталин считал Мао крестьянским лидером, который, как редиска, „сверху – красный, внутри – белый“. Чан Кайши в то время казался надежнее. Но постепенно Сталин увидел в Мао настоящего „кормчего“ с железной хваткой. Я участвовал тогда в переговорах с Чан Кайши и видел, как того стали быстро отодвигать на второй план, превращая во „врага китайского народа“.

…Для Мао Сталин был „глыбой“, тонким аналитиком, великим артистом и режиссером политического действа. Но, возвеличивая Сталина, он возвеличивал и себя, готовя себя на роль преемника – пусть пока только на Дальнем Востоке, а потом… Кто знает? Позднее мне стало казаться, что Сталин начинает побаиваться того, что Мао, руководивший революционными процессами в огромной стране, когда-нибудь станет вровень с „учителем всех времен и народов“ или даже где-то оттеснит его на второй план»[932].

Но прервем пока повествование об атмосфере встречи и тех впечатлениях, которые произвел Сталин на ее участников. Обратимся к главным предметам самого визита и, соответственно, переговоров двух лидеров. Сначала переговоры проходили в Кремле, но последующие беседы переместились на «ближнюю» сталинскую дачу в Кунцево. Обычно они шли с 10 часов вечера до 2 – 3 часов утра. Повестки дня – или, если говорить точнее, скорее «повестки ночи» – как таковой не было. Но над всем властвовала жесточайшая воля, жесточайшая дисциплина Сталина. Он руководил всем. Об этом чуть ли не в один голос говорят те, кто так или иначе был причастен к переговорам.

Мао Цзэдун начал с заявления о том, что в настоящее время главнейшим вопросом является вопрос о мире. Он особо подчеркнул, что Китай нуждается в мирной передышке продолжительностью в 3 – 5 лет, которая была бы использована для восстановления предвоенного уровня экономики и стабилизации общего положения в стране. Решение важнейших вопросов в Китае находится в зависимости от перспектив на мир. Он поинтересовался мнением Сталина о перспективах сохранения мира. Ответ Сталина был оптимистичным:

«В Китае, таким образом, идет война за мир. Вопрос о мире более всего занимает и Советский Союз, хотя для него мир существует уже в течение четырех лет.

Что касается Китая, то непосредственной угрозы для него в настоящее время не существует: Япония еще не стала на ноги и поэтому она к войне не готова; Америка, хотя и кричит о войне, но больше всего войны боится; в Европе запуганы войной; в сущности, с Китаем некому воевать, разве что Ким Ир Сен пойдет на Китай?

Мир зависит от наших усилий. Если будем дружны, мир может быть обеспечен не только на 5 – 10, но и на 20 лет, а возможно, и на еще более продолжительное время»[933].

Разумеется, главным, определяющим предметом переговоров выступал вопрос о заключении договора между двумя странами. Существовало два варианта – скорректировать существовавший (1945 г.) договор и заключить совершенно новый договор. Западные исследователи отмечают, что Сталин не был склонен отказываться от прежнего договора и заключать принципиально новый. Мотивы были таковы, и о них пишет, в частности, известный биограф Мао Цзэдуна Ф. Шорт: «На самом деле Сталину было прекрасно известно, чего ожидал от него Мао. Китай рассчитывал на то, что Москва аннулирует подписанный с Чан Кайши Договор о советско-китайской дружбе и заключит новый, выдержанный в духе взаимоотношений, которые должны существовать между братскими социалистическими странами.

Однако Сталин вовсе не стремился к этому. Его нежелание формально объяснялось тем, что договор с Чан Кайши вытекал из трехсторонних соглашений, достигнутых в Ялте. Вот почему, как было сказано Мао, отказ хотя бы от одного пункта даст США и Великобритании законные основания поставить под вопрос и другие параграфы, в частности, касающиеся советских прав на бывшие владения Японии на Курилах и Южном Сахалине. Сталин произнес эту громкую фразу намеренно, давая ею понять: если Мао хочет новых отношений с Москвой, то строиться они будут на условиях России. Существующий договор оставался в силе; признавая его, Мао тем самым признавал и ведущую роль Сталина. Лишь для того, чтобы подсластить пилюлю, Сталин заметил, что правительствам обеих стран никто не помешает в неформальном, рабочем порядке наполнить подписанный документ более современным содержанием.

Подобные словесные игры были хорошо знакомы Мао.

…Однако сейчас ставки в игре были неизмеримо выше. Взаимоотношения с СССР являлись краеугольным камнем политики Мао в контактах со всеми остальными странами мира. Если Китай так и останется в положении подчиненного, то чего ради вершилась революция? Если Россия будет упрямо придерживаться старых обязательств, то что заставит капиталистические страны строить новый фундамент отношений с Китаем?»[934]

Что же, определенная логика в рассуждениях западного автора, безусловно, присутствует, и она как бы косвенно подтверждается записью переговоров между двумя лидерами. Сталин поставил вопрос так: следует ли объявить о сохранении существующего Договора о союзе и дружбе между СССР и Китаем от 1945 г. или заявить, что будут внесены изменения, или теперь же внести в него соответствующие поправки?

Сталин, далее, конкретизировал свою позицию: договор был заключен между СССР и Китаем в результате Ялтинского соглашения, предусматривавшего главнейшие положения договора (вопрос о Курильских островах, Южном Сахалине, Порт-Артуре и др.). Это означает, что указанный договор заключался, так сказать, с ведома Америки и Англии. Имея в виду это обстоятельство, Сталин в своем узком кругу решил пока не изменять никаких пунктов этого договора, так как изменения хотя бы одного пункта могло бы дать Америке и Англии юридический повод поставить вопрос и об изменении пунктов договора, касающихся Курильских островов, Южного Сахалина и др. Поэтому было найдено возможным формально сохранить, а фактически изменить существующий договор, т.е. сохранить формально право Советского Союза на содержание своих войск в Порт-Артуре, но по предложению Китайского правительства вывести находящиеся там части Советской Армии. Такую операцию можно было бы проделать по просьбе китайской стороны.

Что касается КЧЖД, то и в этом случае можно было бы формально сохранить, а фактически изменить соответствующие пункты соглашения с учетом пожеланий китайской стороны.

Если, однако, эта комбинация не удовлетворяет китайских товарищей, говорил Сталин, то они могут выдвинуть свои предложения[935].

По вопросу о КЧЖД и Порт

-Артуре

Мао высказался в том духе, что нынешнее положение с КЧЖД и Порт-Артуром соответствует интересам Китая, так как сил одного Китая недостаточно для того, чтобы успешно бороться против империалистической агрессии. Кроме того, КЧЖД является школой по подготовке китайских железнодорожных и промышленных кадров.

Со своей стороны Сталин продолжал убеждать Мао оставить в силе существующий договор, мотивируя это тем, что увод советских войск еще не означает, что Советский Союз отказывается от помощи Китаю, если она, эта модель, потребуется. Дело в том, что нам, как коммунистам, далее говорил Сталин, не совсем удобно держать свои войска на чужой территории, особенно же на территории дружественной страны. Ведь при таком положении всякий может сказать, что если советские войска находятся на китайской территории, то почему, например, англичане не могут держать своих войск в Гонконге, а американцы – в Токио?