Сопоставляя и анализируя все разговоры, которые велись И.В. Сталиным в моем присутствии в кругу близких ему людей, я пришел к твердому убеждению: все его помыслы и действия были пронизаны одним желанием – избежать войны или оттянуть сроки ее начала и уверенностью в том, что ему это удастся. И.В. Сталин хорошо понимал, какие тяжелые бедствия может причинить народам Советского Союза война с таким сильным и опытным врагом, как фашистская Германия, и потому стремился, как и вся наша партия и правительство, выиграть время.

Сейчас у нас имеются факты, свидетельствующие о предупреждении готовящегося нападения на СССР, о сосредоточении войск на наших границах и т.д. Но в ту пору, как это показывают обнаруженные после разгрома фашистской Германии документы, на стол к И.В. Сталину попадало много донесений совсем другого рода»[235]

.

Какие донесения иного рода ложились на стол вождя, читатель мог убедиться из изложенного выше. Замечу лишь, что приведенные пассажи – лишь самая малость Монблана фактов, ныне имеющихся в распоряжении исследователей, что позволяет надеяться на беспристрастные и глубокие выводы, а не рьяные обвинения, ярлыки и т.п.

Затрону еще один довольно любопытный эпизод, связанный с ролью германского посла Шуленбурга, который в двух беседах с послом Деканозовым, находившимся в то время в Москве (май 1941 года), якобы вместе с переводчиком Хильгером пытались предупредить советскую сторону о предстоящем нападении Гитлера на СССР. Каких-либо подлинных документов, могущих подтвердить достоверность данного факта, не имеется. Ссылаются лишь на воспоминания Хильгера, относящиеся уже к послевоенному периоду. Те, кто верит в эту версию, строят на ней далеко идущие выводы с целью доказать, что Сталин, мол, не поверил и этой серьезной информации посла. Якобы он заявил, что уже послы выступают в роли дезинформаторов и провокаторов. Не ясно только, кого он имел в виду – Шуленбурга или Деканозова. Мне представляется необходимым вкратце осветить этот эпизод, поскольку он, как мне думается, не соответствует действительности.

Во-первых, невозможно поверить, что германский посол в присутствии своего переводчика (и одновременно советника) мог пойти на акт прямой государственной измены, сообщив советскому представителю о предстоящем нападении. Хотя Шуленбург лично сам и был противником войны с Советской Россией, равно как и Хильгер, это, однако, не означало, что во имя таких благородных целей оба германских дипломата могли пойти на такой немыслимый в то время акт не просто политического самоубийства, но и полнейшей глупости. Во-вторых, Шуленбург прекрасно понимал, что его сообщение, хотя и будет воспринято с интересом, но покажется Сталину настолько невероятным, что он не поверит в него.

На самом же деле речь шла о следующем. Во время встречи с Деканозовым, как тот докладывал руководству, германский посол затронул вопрос о слухах о напряженности в германо-советских отношениях. «В интересах дружественных отношений между СССР и Германией нужно что-то предпринять, чтобы рассеять эти слухи. Он, Шуленбург, уже получил указание из Берлина категорически опровергать всякие слухи о предстоящей войне между СССР и Германией»[236]

. Далее Шуленбург заявил, что он не знает, что можно было бы предпринять, чтобы пресечь их. Он не думал об этом и не имеет на этот счет никаких указаний из Берлина и вообще ведет со мной этот разговор в частном порядке.

В отчете Деканозова о беседе с Шуленбургом сообщалось, что последний заявил, что он, хотя и не вправе критиковать действия своего правительства, но допускает, что Германия не всегда в полной мере выполняла свои обязательства о консультации с Советским правительством по вопросам, затрагивающим интересы СССР и Германии. Мне кажется, что эта, в общем-то, ни к чему не обязывающая фраза, и послужила для некоторых авторов поводом изображать немецкого графа чуть ли не в качестве человека, пытавшегося предупредить Сталина о том, что на пороге стоит война и что время исчисляется неделями. Из переписки Шуленбурга и его отчета о беседе с фюрером явствует, что он и сам не знал, когда начнется война – этот секрет держался в строжайшей тайне и о нем достоверно знали лишь те, кто по долгу службы был обязан быть в курсе дел, чтобы выполнять соответствующие подготовительные меры. По словам посла, на его вопрос об этих слухах Гитлер ему ответил, что он, Гитлер, вынужден был принять меры предосторожности на восточной границе[237]

.

Во время второй беседы (она состоялась 9 мая 1941 г.) Деканозов, по всей вероятности по поручению Сталина, поставил вопрос о том, что «можно было опубликовать совместное коммюнике, в котором, например, можно было бы указать, что с определенного времени распространяются слухи о напряженности советско-германских отношений и о назревающем якобы конфликте между СССР и Германией, что эти слухи не имеют под собой основания и распространяются враждебными СССР и Германии элементами»[238]

.

Шуленбург, исходя из своих взглядов на опасность для Германии войны с Советской Россией, предложил иной путь смягчения напряженности и внесения ясности в двусторонние отношения. Он, конечно, не хитрил, когда предлагал вариант обмена письмами между Сталиным и Гитлером. По его варианту, в советском послании должна содержаться идея о том, что до Сталина дошли сведения о распространяющихся слухах по поводу якобы имеющегося обострения советско-германских отношений и даже якобы возможности конфликта между нашими странами. Для противодействия этим слухам Сталин предлагает издать совместное германо-советское коммюнике… На это последовал бы ответ фюрера, и вопрос, по мнению Шуленбурга, был бы разрешен.

Передав мне это, Шуленбург добавил, что, по его мнению… надо действовать быстро и ему кажется, что можно было бы таким образом объединить эти предложения.

В дальнейшей беседе Шуленбург отстаивал свое предложение, говорил, что надо сейчас очень быстро действовать, а его предложение можно очень быстро реализовать. Если принять мое предложение, то в случае передачи текста коммюнике в Берлин там может не оказаться Риббентропа или Гитлера и получится задержка. Однако, если Сталин обратится к Гитлеру с письмом, то Гитлер пошлет для курьера специальный самолет и дело пройдет очень быстро[239]

.

Такова действительная история с попыткой графа Шуленбурга как-то сгладить отношения между Германией и Советской Россией. В дальнейшем граф поплатился жизнью за участие в заговоре против Гитлера в 1944 году. Следует подчеркнуть, что Сталин дал согласие на обмен письмами с Гитлером[240], надеясь, видимо, таким образом прояснить складывавшуюся ситуацию и, по возможности, дипломатическими мерами оттянуть неизбежное столкновение между двумя странами. Он все же питал определенные иллюзии относительно возможности выиграть время. В то время и немцами, и другими распространялись всевозможные слухи, будто Гитлер пытается путем шантажа добиться от Сталина серьезных уступок. Очевидно, в целях затягивания времени генсек не исключал и возможности переговоров на этот счет. Однако время уже отсчитывало последние недели перед роковым 22 июня 1941 г. Дипломатическая игра, в сущности, уже утратила свой смысл. Гитлер давно уже бросил свой жребий, не допуская и мысли, что неумолимая Немезида уже приняла свое решение.

В этой связи снова и снова возникает проклятый вопрос: боялся ли Сталин Гитлера и страхом ли можно объяснить его поведение в предвоенные месяцы? Здесь, как ни покажется странным, я хочу сослаться на оценку Резуна (Суворова), поскольку общее отрицательное отношение к нему не должно автоматически ставить под вопрос все его суждения. На поставленный вопрос дается следующий ответ: «Один мой очень уважаемый критик в звании генерал-полковника доказывал, что Сталин был смертельно запуган, а в качестве подтверждения приводил знаменитую резолюцию Сталина, наложенную на агентурном донесении меньше чем за неделю до германского нападения: „Тов-щу Меркулову. Можете послать ваш „источник“ из штаба германской авиации к еб-ной матери. Это не „источник“, а дезинформатор.

И.С.

“[241]

Сокращение в тексте не мое. Это товарищ Сталин так сокращал, чтобы не обидеть наркома государственной безопасности товарища Меркулова. И эту резолюцию мне приводят как подтверждение сталинского страха… Скажем маленькому мальчику, что волк к нему крадется. Что мальчик будет делать? Спрячется под одеяло или пошлет нас?.. Если спрячется, значит, боится. А если пошлет, значит, не верит он в наших волков и не боится их. Товарища Сталина предупреждает источник особой важности, нарком госбезопасности бьет тревогу, а беззаботный товарищ Сталин их к еб-ной матери шлет. Вот и состыкуйте сталинскую резолюцию со сталинским страхом неизбежного и скорого нападения.