В заключение, Дуче, позвольте мне сказать еще одну вещь. С тех пор, как я пришел к этому решению, я чувствую себя духовно освобожденным. Союз с СССР, несмотря на абсолютную искренность усилий, направленных на окончательное примирение, часто все же раздражал меня, так как казался противоестественным, идущим вразрез с моим происхождением, моими идеями и моими прежними обязательствами. Я счастлив сейчас оттого, что освободился от этих душевных терзаний»[326]

.

Но все это из области, так сказать, привходящих факторов. Основное течение событий развивалось своим зловещим чередом, и уже ничто не могло изменить его ход.

Вот как описывает развитие ситуации в те дни Жуков. В тот самый злополучный день, когда было предано гласности Заявление ТАСС, Тимошенко и Жуков были приняты Сталиным и поставили перед ним вопрос – дать указание о приведении войск приграничных округов в боевую готовность и развертывании первых эшелонов по планам прикрытия.

«– Подумаем, – ответил И.В. Сталин.

На другой день мы были у И.В. Сталина и доложили ему о тревожных настроениях и необходимости приведения войск в полную боевую готовность.

– Вы предлагаете провести в стране мобилизацию, поднять сейчас войска и двинуть их к западным границам? Это же война! Понимаете вы это оба или нет?!

Затем И.В. Сталин все же спросил:

– Сколько дивизий у нас расположено в Прибалтийском, Западном, Киевском и Одесском военных округах?

Мы доложили, что всего в составе четырех западных приграничных военных округов к 1 июля будет 149 дивизий и 1 отдельная стрелковая бригада…

– Ну вот, разве этого мало? Немцы, по нашим данным, не имеют такого количества войск, – сказал И.В. Сталин.

Я доложил, что, по разведывательным сведениям, немецкие дивизии укомплектованы и вооружены по штатам военного времени. В составе их дивизий имеется от 14 до 16 тысяч человек. Наши же дивизии даже 8-тысячного состава практически в два раза слабее немецких.

И.В. Сталин заметил:

– Не во всем можно верить разведке…»[327]

Сталин, конечно, мог сомневаться в достоверности разведывательных сведений, которые ложились на его стол. Но он, как высший руководитель страны, был обязан при принятии судьбоносных решений опираться не только на свою политическую интуицию и свой долгосрочный военно-стратегический расчет (кстати, оказавшийся в принципе правильным), но и на огромное количество информации, свидетельствовавшей о непосредственной подготовке немецких войск к нападению на Советский Союз. Он этим явно пренебрег, поставив во главу угла эфемерную цель – не дать Гитлеру повода для начала военных действий. Но последний, вообще-то говоря, как показал опыт всех войн, которые вел фюрер, вообще не нуждался в каких-то предлогах и поводах. Он попросту плевал на них, ибо для него главное состояло в том, чтобы разгромить противника. Потом пусть говорят что угодно! Такова была логика лидера третьего рейха.

Учитывая все это, вполне справедливой и обоснованной выглядит оценка российских военных историков: «Предпринимая меры по повышению боевой готовности войск, военное и политическое руководство СССР не сделало главного: своевременно не привело в полную боевую готовность предназначавшиеся для отражения первого удара противника войска прикрытия, которые находились в более укомплектованном состоянии. Но в то же время на запад выдвигались фронтовые резервы и войска РГК. Вина за это в первую очередь ложится на Сталина и его ближайшее окружение… Естественно, что у германского генерального штаба и военного командования вермахта в целом было большое преимущество перед советским в деле подготовки к войне: немецкие генералы точно знали сроки нападения, поэтому могли более детально рассчитать необходимые силы и средства и время на их подготовку»[328]

. Оценивая деятельность военно-политического руководства СССР, и прежде всего Сталина, накануне войны, следует подчеркнуть, что оно допустило ряд просчетов, имевших трагические последствия.

В первую очередь, это просчет в определении вероятных сроков нападения Германии, который как при планировании, так и особенно при принятии мер по повышению боевой готовности вооруженных сил сыграл роковую роль. В итоге планирование оказалось нереальным, а проводимые накануне мероприятия запоздалыми. Конечно, в какие-то считанные дни и даже недели устранить допущенные просчеты, а главное – принять действенные меры по устранению последствий, проистекавших отсюда, было нереальным.

Объективный анализ обстановки той поры диктует один единственный вывод: война для Советской России и для Сталина лично не была какой-то внезапной и неожиданной. Тезис о внезапности понадобился вождю, чтобы как-то оправдать перед лицом народа свои серьезные просчеты и ошибки кануна войны. Но если в этом и можно было кого-то убедить, то историю такими доводами не обманешь. Ибо факты убедительно говорят о том, что, в целом правильно оценивая перспективы развития мировой ситуации и в первую очередь перспективы войны с Германией, Сталин допустил ошибку исторической значимости в определении сроков фашистского нашествия на Советскую Россию. И в этом его вина перед страной и перед историей.

В данном контексте, возможно, для читателя представит определенный интерес один весьма любопытный факт. В своем дневнике Г. Димитров делает 21 июня 1941 г. такую запись:

«…В телеграмме Джоу Эн-лая из Чунцина в Янань (Мао Цзе-Дуну) между прочим указывается на то, что Чан Кайши упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и намечает

– Слухи о предстоящем нападении множатся со всех сторон.

– Надо быть начеку…

– Звонил утром Молотову. Просил, чтобы переговорили с Иос. Виссарионовичем о положении и необходимых указаниях для Компартий.

– Мол.: „Положение неясно.

Ведется большая игра.

Не все зависит от нас. Я переговорю с И.В. Если будет что-то особое, позвоню!“»[329]

Словом, сигналы, даже в самые последние дни, поступали из самых разных источников и из самых разных кругов. Ссылка на Чан Кайши в данном случае любопытна, поскольку покрыта завесой неизвестности одна деталь: откуда он мог получить такие сведения? Возможно, это была намеренная утечка информации из дипломатических кругов, нацеленная на то, чтобы хотя бы за несколько часов до нападения поставить об этом в известность Москву. Впрочем, все это детали, не меняющие сути общей картины событий тех дней и ночей.

Остается вкратце остановиться на том, как немецкая сторона поставила в известность советское правительство с запозданием на два часа (нападение началось в З ч. 30 м., а заявление о начале войны было сделано германским послом в 5 ч. 30 м.). Шуленбург был принят Молотовым по указанию Сталина. Посол сделал следующее заявление: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры»[330]

.

По получении ноты германского правительства Молотов спросил: что означает эта нота?

Шуленбург отвечает, что, по его мнению, это начало войны.

«Тов. Молотов заявляет, что никакой концентрации войск Красной Армии на границе с Германией не производилось. Проходили обычные маневры, которые проводятся каждый год, и если бы было заявлено, что почему-либо маневры, по территории их проведения, нежелательны, можно было бы обсудить этот вопрос. От имени Советского правительства должен заявить, что до последней минуты Германское правительство не предъявляло никаких претензий к Советскому правительству. Германия совершила нападение на СССР, несмотря на миролюбивую позицию Советского Союза, и тем самым фашистская Германия является нападающей стороной. В четыре часа утра германская армия произвела нападение на СССР без всякого повода и причины. Всякую попытку со стороны Германии найти повод к нападению на СССР считаю ложью или провокацией. Тем не менее факт нападения налицо»[331]

.