Сталин не просто внимательно следил за ходом следствия, но по существу предопределял его направление и характер. Он играл роль закулисного дирижера, причем эту свою роль он исполнял, насколько можно судить по материалам его биографии, впервые. В дальнейшем это станет для него будничным занятием. О его внимании к делу и о том, в какое русло он намеревался его направить, свидетельствует его письмо тогдашнему руководителю ОГПУ В. Менжинскому:
«…Мои предложения:
а) Сделать одним из самых важных узловых пунктов новых (будущих) показаний верхушки ТКП, «Промпартии», и, особенно, Рамзина вопрос об интервенции и сроке интервенции: 1) почему отложили интервенцию в 1930 г.; 2) не потому ли, что Польша еще не готова? 3) может быть потому, что Румыния не готова? 4) может быть потому, что лимитрофы еще не сомкнулись с Польшей? 5) почему отложили интервенцию на 1931 г.? 6) почему «могут» отложить на 1932 г.? 7) и т. д. и т. п.);
б) Привлечь к делу Ларичева и других членов «ЦК промпартии» и допросить их строжайше о том же, дав им прочесть показания Рамзина;
в) Строжайше допросить Громана, который по показанию Рамзина заявил как-то в «Объединенном центре», что «интервенция отложена на 1932 г»;
г) Провести сквозь строй г.г. Кондратьева, Юровского, Чаянова и т. д., хитро увиливающих от «тенденции к интервенции», но являющихся (бесспорно!) интервенционистами, и строжайше допросить их о сроках (Кондратьев, Юровский и Чаянов должны знать об этом так же, как знает об этом Милюков, к которому они ездили на «беседу»)»[456].
Одна из важнейших целей Сталина в связи с рассматриваемым делом состояла в том, чтобы связать его с лидерами правых. Он стремился нанести по ним уже не просто очередной политический удар. Замысел был более масштабным — представить лидеров правых в роли активных пособников врагов советской власти, т. е обвинить их в преступлении государственного характера. Более того, в числе обвинений, предъявленных участникам процесса промпартии, было и обвинение в намерении совершать террористические акты в отношении руководителей партии и правительства. Иными словами, против Сталина лично. Таким образом, увязка дела промпартии с правыми могла привести к далеко идущим последствиям для лидеров уже фактически разгромленного правого блока. Более того, в материалах, представленных ОГПУ Сталину, фигурировал и Тухачевский как вероятный союзник заговорщиков.
Как видим, панорама развертывалась грандиозная. Уже тогда была предпринята попытка сфабриковать дело о мнимом заговоре военных. Но обстановка в тот период была совершенно иная, чем та, которая сложилась в середине 30-х годов. Вернувшись из отпуска, Сталин вместе с некоторыми членами ПБ провел очную ставку Тухачевского с теми, кто давал на него показания. Итог был однозначным — Тухачевский здесь не причем, его просто оговорили.
Если в отношении Тухачевского вопрос тогда был закрыт, то не так обстояло дело в отношении лидеров правых — прежде всего Бухарина. Сталин по возвращении из отпуска в Москву позвонил по телефону Бухарину и, видимо, высказал свои обвинения, акцентировав внимание на намерениях осуществить террористический акт против него. Это походило уже не на шантаж, а на прямую угрозу. Реакция Бухарина не заставила себя ждать. Он ответил письмом, полным негодования и отчаяния. Вот главные пассажи этого письма:
«Коба. Я после разговора по телефону ушел тотчас же со службы в состоянии отчаяния. Не потому, что ты меня «напугал» — ты меня не напугаешь и не запугаешь. А потому, что те чудовищные обвинения, которые ты мне бросил, ясно указывают на существование какой-то дьявольской, гнусной и низкой провокации, которой ты веришь, на которой строишь свою политику и которая до добра не доведет, хотя бы ты и уничтожил меня физически так же успешно, как ты уничтожаешь меня политически…
Я считаю твои обвинения чудовищной, безумной клеветой, дикой и, в конечном счете, неумной… Правда то, что, несмотря на все наветы на меня, я стою плечо к плечу со всеми, хотя каждый божий день меня выталкивают… Правда то, что я не отвечаю и креплюсь, когда клевещут на меня… Или то, что я не лижу тебе зада и не пишу тебе статей а lа Пятаков — или это делает меня «проповедником террора»? Тогда так и говорите! Боже, что за адово сумасшествие происходит сейчас! И ты, вместо объяснения, истекаешь злобой против человека, который исполнен одной мыслью: чем-нибудь помогать, тащить со всеми телегу, но не превращаться в подхалима, которых много и которые нас губят»[457].
Бухарин категорически протестовал против того, что на него пытались возложить «моральную ответственность» за попытку осуществить террористический акт против Сталина и требовал личной встречи и объяснений с генсеком. Сталин заявлял, что готов только к официальным объяснениям на Политбюро. 20 октября 1930 г. конфликт между Сталиным и Бухариным обсуждался на закрытом заседании Политбюро. Члены этого высшего партийного синклита, как и следовало ожидать, поддержали Сталина, приняв решение: «Считать правильным отказ т. Сталина от личного разговора «по душам» с т. Бухариным. Предложить т. Бухарину все интересующие его вопросы поставить перед ЦК». Но Бухарин проявлял характер и продолжал обвинять Сталина в нарушении заключенного между ними своеобразного перемирия и демонстративно покинул заседание.
В конце концов это бурное столкновение ни к чему не привело. У Сталина не было никаких сколько-нибудь серьезных доказательств для подкрепления обвинений. Словом, данная тема как бы повисла в воздухе, чтобы принять уже вполне осязаемый облик по прошествии семи лет. И финал ее был уже совершенно иным. Но сейчас важно отметить одно обстоятельство: в начале 30-х годов уже в практическую плоскость был поставлен вопрос о том, что противники Генерального секретаря якобы пришли к выводу о невозможности сместить его с данного поста и наметили курс на физического устранение. Именно с этого времени тема возможного покушения на Сталина превратилась в инструмент, используемый для постепенного развертывания репрессий. Характерно, что ПБ 25 октября 1930 г. приняло специальное постановление, содержавшее следующий пункт — «обязать т. Сталина немедленно прекратить хождение по городу пешком»[458].
Однако Сталин, очевидно, не слишком скрупулезно выполнял принятое решение. В сообщениях, регулярно посылаемых ему ОГПУ, имеется довольно любопытный документ, свидетельствующий о том, что против него действительно предпринимались попытки совершения террористического акта. Приведу одно из таких из таких донесений — показания агента английской разведки, который якобы должен был совершить покушение на Сталина.
«Показания Я.Л. Огарева о встрече с И.В. Сталиным
18 ноября 1931 г. Сов. секретно
16 ноября, примерно в 3,5 часа дня, идя вместе с Добровым от Красной площади по направлению Ильинских ворот, с левой стороны по тротуару я встретил Сталина. Встреча состоялась недалеко от В. Торговых рядов. Сталин был одет в солдатскую шинель, на голове был картуз защитного цвета… Я сразу его узнал по сходству с портретами, которые я видел. Он мне показался ниже ростом, чем я его себе представлял. Шел он медленно и смотрел на меня в упор. Я тоже не спускал глаз с него. Я заметил, что за ним сразу же шло человек 8… Первая моя мысль была выхватить револьвер и выстрелить, но так как я был в этот день не в куртке, а в пальто, а револьвер был в кармане штанов под пальто, я понял, что раньше чем я выстрелю, меня схватят. Это меня остановило, тем более что встреча со Сталиным была совершенно неожиданной. Пройдя несколько шагов, я подумал, не вернуться ли мне, чтобы выстрелить. Но присутствие 8 человек, следовавших за Сталиным, меня и тут остановило. Весь эпизод поразил меня тем, что у меня было представление, что Сталин всегда передвигается только на автомобиле, окруженный плотным кольцом охраны, причем машина идет самым быстрым ходом. Именно такое представление о способах передвижения руководящих лиц большевиков всегда вызывало у нас наибольшие затруднения при постановке вопроса о террористическом акте. Мне было обидно, что я упустил такую возможность, и сказал Доброву: «Как странно! Когда встречаешь, ничего не предпринимаешь, а когда захочешь встретить, но не встретишь». «За границей мне никто не поверит»[459].
456
Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. С. 188.
457
Реабилитация. Политические процессы 30 — 50-х годов. М. 1991. С. 242–244.
458
Лубянка. Сталин и ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Январь 1922 — декабрь 1936. Документы. М. 2003. С. 255.
459
Там же. С. 286. На первом листе имеется рукописная помета Сталина. «Архив».
На последнем листе имеется рукописная помета: «т. Сталин. Установлено, что назвавшийся Огаревым является на деле Платоновым-Петиным, помощником резидента английской разведки по лимитрофам Богомольца. За последние годы Платонов-Петин семь раз был в Союзе, сознался.
И. Акулов».