При устранении членов этого, с позволения сказать, блока в качестве главного тарана генсек использовал своего друга и соратника Орджоникидзе, сформулировавшего главные обвинения: «Сырцова мы знаем как бывшего троцкиста, знаем его по Сибири как проповедника и сторонника знаменитого бухаринского лозунга «обогащайтесь!» Сырцов повторил его иными словами. Кто же будет отрицать, что Сырцов здесь шел по стопам Бухарина: «накопляйте, добрый час». Чем отличается этот лозунг от бухаринского «обогащайтесь!» — решительно ничем. Сырцов пытается показать вид, что он «левый». Он говорит — я боялся, что когда разгромят правых, само нынешнее руководство круто повернет вправо… Вообще очень трудно толком разобраться, что хочет Сырцов. У него путаница невероятная в голове. Точно так же обстоит дело у Ломинадзе, Шацкина. Всем известно, что они патентованные путаники… Что бы они там ни говорили о своей платформе, о своем согласии или несогласии с ЦК, одно остается ясным — это то, что и у Ломинадзе, и у Сырцова, и у Шацкина, если только есть у них какая-нибудь политическая линия, это линия правого уклона… Ведь недаром же Сырцов написал в своем заявлении, что он хоть и был согласен с тов. Сталиным, когда он выступал на конференции аграрников с лозунгом ликвидации кулака как класса, но считал, что это не было подготовлено и т. д. Ну, конечно, принципиально он согласен, а практически — надо бы иначе сделать. С этого начинали все оппортунисты»[604].

Орджоникидзе сообщил, что при разговоре с Сырцовым «присутствовал т. Сталин, это было в его кабинете, Сталин несколько раз уходил: «может быть при мне не хочешь говорить?» Потом опять приходил, убеждал Сырцова, что так нельзя делать, что нужно сказать прямо в чем дело? Если ты наделал какие-либо глупости, мы вместе постараемся их исправить. Сырцов нам категорически заявил, что я сегодня говорить не буду ничего»[605].

В общем набор обвинений был по тем временам довольно стандартным и сводился к тому, что участники блока выступают против генеральной линии партии. В переводе на всем понятный язык — против Сталина. Можно допустить, что генсек пытался облагоразумить человека, которого он рассматривал в качестве своего протеже. Но, видимо, все его попытки окончились неудачей. Позиция, занятая Сырцовым, в глазах Генерального секретаря была не просто ошибкой, а политическим предательством и преступлением. Правда, пока еще не уголовно наказуемым. Но все еще было впереди.

Я не стану подробно рассматривать вопрос о группе А.П. Смирнова, В.Н. Толмачева и Н.Б. Эйсмонта, которая была объявлена контрреволюционной и подверглась полному разгрому на январском (1933 г.) пленуме ЦК. Объявленный лидером группы А.П. Смирнов одно время был секретарем ЦК, а также народным комиссаром земледелия. То есть он непосредственно сталкивался с тяжелыми последствиями сплошной коллективизации, что, видимо, и подтолкнуло его к активным выступлениям против политики генсека. Сталин внимательно следил за любыми проявлениями недовольства в отношении его политического курса, располагая сетью информаторов, которые внедрялись в ряды оппозиционеров всякого толка. Это видно из его писем своим соратникам. Так, в письме Ворошилову в декабре 1932 года он писал:

«Дело Эйсмонта — Смирнова аналогично делу Рютина, но менее определеннее и насквозь пропитано серией выпивок. Получается оппозиционная группа вокруг водки Эйсмонта — Рыкова, охоты на кабанов Томского, повторяю, Томского, рычание и клокотание Смирнова и всяких московских сплетен, как десерта»[606]. Совершенно очевидно, что сведения о выпивках оппозиционеров и т. п. вещах он получал через каналы секретных осведомителей. Но дело, разумеется, было не в каких-то выпивках и оппозиционных группировках вокруг водки. Сталин концентрировал свои удары против тех, кто выражал (или мог выразить!) свое недовольство сталинским курсом. К тому времени положение сложилось таким образом, что пленумы ЦК все в большей степени превращались в инстанцию, штампующую вердикты, вынесенные вождем.

Пленум ЦК одобрил решение ЦКК о выведении Смирнова из состава ЦК и исключении из партии Толмачева и Эйсмонта за создание «подпольной фракционной группы» с целью изменения политики в области индустриализации и коллективизации. При обсуждении этого вопроса на заседании ЦК Сталин якобы заявил: «Ведь это враги только могут говорить, что уберите Сталина и ничего не будет»[607].

Более детального внимания заслуживает рассмотрение вопроса о группе Рютина, поскольку именно в платформе, составленной этой группой, нашли концентрированное выражение все основные политические обвинения в адрес Сталина. В каком-то смысле этот документ можно считать наиболее полным и наиболее аргументированным антисталинским манифестом. Подчеркивая эту важную особенность платформы Рютина, я не хочу тем самым сказать, будто оценки и выводы, содержавшиеся в ней, объективно обоснованны и отражали веления времени. Мне думается, что концепция, выраженная в платформе, хотя и вскрывала многие пороки сталинского режима и всей его политики, в целом же она не отвечала исторически неизбежному ходу развития страны. Ратуя за пересмотр генеральной линии, Рютин и его единомышленники, по существу, кроме общих, звучавших внешне убедительно деклараций о восстановлении внутрипартийной демократии и возврате к утраченным ленинским принципам, фактически ничего не противопоставляли и не могли противопоставить курсу на индустриализацию и коллективизацию, последовательно проводившуюся в жизнь Сталиным.

Сам Рютин — сравнительно второстепенный партийный функционер — за резкие выступления против Генерального секретаря и его политического курса был решением ЦКК в октябре 1930 года исключен из партии. Сталин, внимательно следивший за его делом, пишет Молотову письмо, в котором подчеркивает: «Мне кажется, что в отношении Рютина нельзя будет ограничиться исключением. Его придется, спустя некоторое время после исключения, выслать куда-нибудь подальше от Москвы. Эту контрреволюционную нечисть надо разоружить до конца»[608]. Вскоре Рютин был арестован за «контрреволюционную пропаганду и агитацию». Однако он не прекратил своей борьбы против Сталина. Более того, он ее всячески активизировал, создав группу единомышленников. В 1932 году ими была написана довольно объемистая платформа и обращение к членам партии, в сжатом виде излагавшее основные положения платформы. Среди участников группы, естественно, оказался провокатор, внедренный ОГПУ. И все, разумеется, стало известно Сталину и партийному руководству в целом. Рютин и другие члены его группы подверглись аресту. Через короткий промежуток времени до двух десятков человек были исключены из партии как члены «контрреволюционной группы Рютина». Среди них были Зиновьев и Каменев, у которых нашли текст рютинского обращения, а также некоторые другие деятели партии рангом пониже, но все же довольно известные в партии.

Комментируя этот эпизод биограф Сталина Р. Такер, ссылаясь на книгу Д. Волкогонова, пишет: «Сталин, конечно, прочел обращение и пришел в такую ярость, что никак не мог удовлетвориться арестом Рютина и исключением рютинцев из партии. На заседании Политбюро он потребовал вынести Рютину смертный приговор как террористу. Члены Политбюро молчали, наконец заговорил Киров: «Нельзя этого делать. Рютин не пропащий человек, а заблуждающийся… черт его разберет, кто только не приложил руку к этому письму… не поймут нас люди…» Сталин, вероятно чувствуя, что большинство его не поддерживает, настаивать не стал. Рютин получил десять лет, но этим, конечно дело не кончилось… Позже Рютина привезли в Москву, где давлением и пытками его пытались заставить выступить в роли одного из обвиняемых на открытом процессе по делу о государственной измене. Рютин отказался и был казнен в 1937 г. по личному распоряжению Сталина»[609].