Проведение новой экономической политики к тому времени принесло свои положительные результаты: в 1925 году продукция крупной промышленности составила три четверти ее довоенного объема, а валовая продукция сельского хозяйства — 112% довоенного уровня[148]. Масштабная и весьма эффективная работа проводилась в сфере народного образования и просвещения (речь шла в первую очередь о ликвидации простой неграмотности), в области культуры и т. д. Я не стану здесь пространно освещать все эти, важные сами по себе вопросы, поскольку в эпицентре моего внимания стоят прежде всего те проблемы, которые помогают раскрыть политическую и государственную деятельность Сталина в этот период. А она, если формулировать в двух словах, сводилась к борьбе. К борьбе, имевшей много видимых и невидимых фронтов.

Одним из ключевых вопросов был вопрос о том, откуда черпать средства на проведение индустриализации страны, подъема научно-технического уровня всех отраслей и без того крайне отсталой промышленности. Внутренние ресурсы были относительно ограниченны, внешние же — в тот период почти недоступны, хотя уже намечались определенные сдвиги в расширении торговых связей (их тормозил отказ Советской России от признания царских долгов, общая сумма которых превышала 7 млрд. золотых рублей). Периодически возникали такие проблемы, как кризис сбыта товаров из-за их недоступности массовому потребителю, затем нехватка этих же самых товаров, но уже из-за того, что промышленность не поспевала за спросом со стороны зажиточной и относительно богатой части сельского населения. Так, в 1923 году серьезные просчеты обернулись кризисом сбыта. На складах осели товары, недоступные из-за высоких цен массовому потребителю, то есть в первую очередь многомиллионному крестьянству. Это был явственный сигнал: ускоренный подъем индустрии нельзя базировать главным образом на основе неэквивалентного обмена с деревней. Но уроки, как говорится, не пошли впрок. Вернее, они оказались не столь поучительны, поскольку не охладили умы тех, кто считал, что индустриализацию страны можно осуществить в основном за счет эксплуатации крестьянства. Один из видных идеологов троцкизма Е.А. Преображенский сухим научным языком сформулировал суть нового закона первоначального социалистического накопления. Этот закон гласил: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем меньше то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйства»[149].

В дальнейшем в широкий обиход вошло понятие военно-феодальная эксплуатация крестьянства. Этот термин в качестве серьезного аргумента использовал Сталин в борьбе против троцкизма. И был, по своему, безусловно прав. Что, однако, не помешало ему через несколько лет самому прибегнуть к методам, о которых можно сказать, что они были почище, чем просто военно-феодальная эксплуатация крестьянства. (Но об этом пойдет речь в последующих главах). Здесь же я пытаюсь обозначить только пунктирной линией лишь контуры экономических проблем середины 20-х годов. Хозяйственная конъюнктура страны (как в промышленности, так и в сельском хозяйстве) при общем росте характеризовалась всякого рода сбоями — по пословице: хвост вылез, нос увяз, нос вылез — хвост увяз. При этом надо отметить, что хотя и крайне медленными, черепашьими темпами, но все-таки рос уровень материального благосостояния широких слоев населения. Правда, по современным меркам, даже само понятие — «материальное благосостояние» — и использовать как-то неловко: чрезвычайно низким был уровень жизни вообще.

Но главные экономические проблемы по-прежнему оставались на первом плане. Сердцевиной этих проблем была задача превращения Советского Союза в передовую индустриальную державу. Неудачи хлебозаготовительной кампании 1925 года самым наглядным образом показали, что единственное спасение страны лежит в русле создания многоотраслевой отечественной индустрии и соответствующего развития минерально-сырьевой базы. И уже на этой основе — и параллельно с ней — интенсивное развитие товарного сельскохозяйственного производства. Само собой понятно, что выбор стратегии экономического развития страны был сопряжен с серьезными социальными проблемами. С отношениями между классами советского общества — прежде всего рабочего класса и крестьянства в целом. А проблема правильного формирования таких отношений на базе сотрудничества, а не конфронтации составляла, как постоянно подчеркивали большевики, в том числе и соперничающие между собой группировки в партийном руководстве, фундаментальную основу успешного строительства нового общественного уклада.

Если говорить обобщенно (а, значит, и несколько все упрощая), то оппозиция выражала самые серьезные сомнения, а точнее сказать, неверие в способности нашей страны решить эти задачи. Оппозиция, в частности, Троцкий, утверждала, что «резкая передвижка» сил и средств на нужды тяжелой индустрии будто бы приведет не к усилению, а к замедлению темпов роста всей советской экономики. Троцкий характеризовал советскую промышленность как госкапиталистическую (гигантский «трест трестов», находящийся в руках государства), а советский экономический строй как «врастающий» в мировой капиталистический рынок. Он призывал «не игнорировать» сложившееся при капитализме мировое разделение труда, обрекавшее СССР на роль аграрно-сырьевого придатка промышленно-развитых стран. Троцкий и его сторонники предлагали держать курс на увеличение импорта промышленных изделий, всемерно привлекать и даже насаждать частный, особенно иностранный капитал[150].

О том, какой позиции придерживался Сталин по этим ключевым вопросам, расскажем чуть ниже. Здесь же отметим, что в самом партийном руководстве резко обострилась борьба между группировкой Сталина, с одной стороны, и группировкой во главе с Зиновьевым и Каменевым, с другой. Используя свои прочные позиции в Ленинграде, Зиновьев фактически сколотил фракцию, открыто бросившую вызов центральному партийному руководству во главе со Сталиным. К осени 1925 года, как раз в период подготовки к очередному, XIV съезду, партии сложилась так называемая новая, или ленинградская оппозиция. Она повела массированную атаку против ЦК, концентрируя свой огонь на Сталине.

Именно в это время (октябрь 1925 года) умер М.В. Фрунзе, бывший в то время кандидатом в члены Политбюро, председателем Реввоенсовета и главой военного ведомства. Приходится хотя бы в самой конспективной форме остановиться на этом вопросе, поскольку в литературе настоящие права гражданства получила версия о причастности Сталина к смерти Фрунзе. Например, Р. Медведев утверждает: «Неожиданная смерть Фрунзе в 1925 г. и Дзержинского в 1926 г. изменила расстановку сил в руководстве партии и, несомненно, усилила позиции и влияние Сталина, который сумел в 1925–1926 гг. взять под свой личный контроль руководство Красной Армией и ОГПУ, что было бы невозможно при Фрунзе и Дзержинском. Известно, что Дзержинский прямо инструктировал всех чекистов, что органы ВЧК — ОГПУ являются органами партии и революции и не могут, не должны и не имеют права служить интересам какого-либо отдельного «вождя» партии»[151].

Р. Медведев на протяжении нескольких страниц своей книги доказывает, что организатором всех мер, приведших к смерти Фрунзе был Сталин. Приводит отрывки из писем самого Фрунзе жене (в которой содержатся противоречивые детали: с одной стороны, мол, чувствую себя хорошо и т. д. С другой стороны, решением консилиума врачей о проведении операции лично удовлетворен). Словом, масса деталей, призванных доказать, что против Фрунзе был организован по инициативе Сталина медицинский заговор. Правда, Р. Медведев в качестве контраргумента своим утверждениям не обходит и мнение американского историка и советолога А. Улама в связи с опубликованием в 1926 году «Повести о непогашенной луне» Б. Пильняка. В повести содержались прямые намеки на причастность Сталина к смерти Фрунзе. А. Улам считал публикацию Б. Пильняка клеветой, которую тот «предпринял под влиянием кого-то, кто хотел ударить по Сталину. Примечательно, — писал Улам, — что для Пильняка и редактора в то время не было никаких последствий… То ли от презрения ко лжи, то ли из-за расчетливой сдержанности, а может быть, и от того, и другого, Сталин предпочел не реагировать на клевету, которая даже в демократическом обществе обеспечила бы достаточные основания для уголовного судебного преследования ее автора и издателя»[152].